# Дорога в тысячу ли

Мин Чжин Ли

1930-е годы. Дочь бедной вдовы, юная кореянка Сонджа счастлива — она любима и ждет ребенка. Правда, когда выясняется, что ее избранник женат и готов взять девушку лишь в содержанки, Сонджа от отчаяния принимает предложение молодого пастора и уезжает с ним в Японию. Она надеется на лучшее, но готова ко всему… Так начинается сага о нескольких поколениях эмигрантов — рассказ о чести, национальном достоинстве и о том, чем человек готов пожертвовать ради семьи.

Роман, написанный американкой корейского происхождения Мин Чжин Ли, сразу же приобрел популярность и попал в список десяти лучших книг 2017 года по версии журнала The New York Times.

> Кристоферу и Сэму

## КНИГА I. 1910–1933 ГОДЫ

> Дом — это слово очень сильное; сильнее, чем заговор волшебника или отзывающийся на него дух, в нем заключается сильнейшее колдовство.

> Чарльз Диккенс

### 1

> История превратила нас в ничто, но это не важно.

Йондогу, Пусан, Корея


На исходе столетия стареющий рыбак и его жена ради дополнительного заработка решили принять жильцов. Оба они родились в рыбацкой деревне Йондо — на островке в пять миль шириной, рядом с портовым городом Пусан. За долгие годы брака у них родилось трое сыновей, но только Хуни, самый старший и слабый, выжил. Хуни от рождения имел волчью пасть и вывих ноги, однако плечи у него были крепкие, сложение плотное, а цвет лица золотистый. Даже повзрослев, он сохранил мягкий задумчивый нрав, которым отличался в детстве. Когда Хуни прикрывал руками безобразный рот, а он всегда поступал так, завидев незнакомцев, он походил на своего пригожего отца большими улыбчивыми глазами. Черные брови изящно оттеняли широкий лоб, загоревший во время работы. Как и родители, Хуни разговаривал мало, и некоторые ошибочно полагали, что редкая и неспешная речь его — следствие слабого ума, однако это было не так.

В 1910 году, когда Хуни исполнилось двадцать семь лет, Япония аннексировала Корею. Так как плата за дом в очередной раз выросла, супруги переместились из спальни в прихожую рядом с кухней и пригласили постояльцев. Деревянный дом, который они арендовали более трех десятилетий, был небольшим, всего лишь пятьсот квадратных футов. Раздвижные двери из бумаги разделяли его на три уютные комнаты, и рыбак своими руками заменил протекающую травяную крышу красноватой глиняной черепицей, не получив вознаграждения от хозяина, проживавшего в великолепном особняке в Пусане. В конце концов кухня была вынесена в огород, где хватало места для больших горшков и растущего количества переносных обеденных столов, которые между трапезами висели на колышках вдоль осыпающейся каменной стены.

По настоянию отца Хуни научился читать и писать по-корейски и по-японски у деревенского учителя, его навыков хватало, чтобы вести учет в хозяйстве и считать в уме, так что его не могли обмануть на рынке. Как только он этому научился, родители забрали его из школы. Хуни уже стал подростком и работал почти так же хорошо, как крепкий взрослый мужчина со здоровыми ногами; руки у него были ловкие, он мог переносить тяжелые грузы, но не умел бегать или быстро ходить. И Хуни, и его отец прославились в деревне и тем, что никогда не брались за чашу вина. Рыбак и его жена вырастили единственного выжившего сына-инвалида умным и прилежным, потому что не знали, кто станет заботиться о нем после их смерти.

Если бы супруги могли обладать одним сердцем, именно Хуни стал бы этим энергичным и надежным органом. Они потеряли других сыновей: младшего из-за кори, а среднего — в случайной аварии, когда перевернулась повозка с запряженным в нее быком. За исключением школы и рынка, стареющие родители старались не отпускать Хуни из дома и любили достаточно сильно, чтобы не баловать. Крестьяне знали, что изнеженный сын причиняет семье больше вреда, чем мертвый.

Другим семьям не так повезло, редко где были два таких разумных родителя, и, как это случается в краях, разграбленных врагами или искалеченных природой, слабые — пожилые люди, вдовы и сироты — пребывали в отчаянном положении, как повсюду на колонизированном полуострове. На каждое самостоятельное хозяйство приходилось множество людей, готовых работать целый день за миску ячменя или риса.

Весной 1911 года, через две недели после того, как Хуни исполнилось двадцать восемь лет, краснощекая сваха из города пришла к его матери. Мать Хуни пригласила сваху на кухню; они старались говорить потише, так как жильцы спали в передних комнатах. Время было не раннее, и постояльцы, которые ловили рыбу ночь напролет, уже поели, вымылись и легли отдыхать. Мать Хуни налила свахе чашку холодного ячменного чая, но не бросила ради нее свою обычную работу.

Естественно, мать догадалась, чего хотела сваха, но не знала, что ей ответить. Хуни никогда не просил родителей найти ему невесту. Немыслимо, чтобы достойная семья позволила своей дочери выйти замуж за человека с такими уродствами, ведь они могли перейти и к детям. Мать никогда не видела, чтобы ее сын разговаривал с девушкой, а большинство деревенских девочек избегали его взгляда, так что Хуни знал, что не стоит ждать того, на что не можешь твердо рассчитывать — терпение было естественным для любого крестьянина.

Смешное маленькое личико свахи было пухлым и розовым; черные глаза светились умом, и она старалась говорить только приятные хозяйке вещи. Она не спешила, пила чай, потом облизала губы. Мать Хуни заметила, что гостья внимательно наблюдает за ней и подмечает каждую деталь дома, оценивает размер кухни и огорода.

Однако свахе не так-то легко оказалось понять, о чем думает мать Хуни, тихая женщина, трудившаяся всю жизнь от рассвета до заката. Она редко ходила на рынок, не отвлекалась на болтовню; за покупками посылала молчаливого сына. Пока сваха говорила, рот матери Хуни оставался плотно сжатым, а лицо казалось таким же твердым, как сосновый стол, на котором она резала редьку.

Сваха завела разговор осторожно: о несчастье с ногой и об искалеченном лице юноши, о том, какой Хуни хороший парень, образованный и сильный, как пара быков! Счастье иметь такого прекрасного сына, заметила сваха. Она со вздохом помянула своих детей: ни один из ее мальчиков не выучился ни чтению, ни торговле, хотя и они славные мальчики, совсем неплохие. Ее дочь вышла замуж слишком рано и жила слишком далеко. Сыновья женились удачно, но чересчур ленились. Не то что Хуни. После такого вступления сваха уставилась на оливковое морщинистое лицо хозяйки дома, которое оставалось неподвижным. Мать Хуни склонила голову над столом, быстро управляясь с острым ножом — каждый кубик редьки был квадратным и ровным. Когда целый курган кубиков белой редьки вырос на разделочной доске, она пересыпала их в миску. Слова свахи взволновали мать Хуни, и она боялась, что вот-вот начнет дрожать от напряжения.

Прежде чем войти в дом, сваха обошла его вокруг, чтобы оценить финансовое состояние семьи. Все свидетельствовало о спокойном умеренном благополучии. В огороде редька выросла под ранними весенними дождями и торчала из коричневой земли. Сайда и кальмары аккуратно сушились на длинной бельевой веревке в лучах солнца. Рядом с пристройкой трое черных свиней содержались в чистом загоне из местного камня. Сваха насчитала семь кур и петуха на заднем дворе. Внутри дома картина была еще отраднее.

На кухне небольшие мешки риса и стопки суповых мисок покоились на добротных полках, а плетенки белого чеснока и красных перцев свисали с низких кухонных стропил. В углу, у раковины, стояла огромная корзина с недавно выкопанным картофелем. Приятный аромат ячменя и проса поднимался над черным горшком, в котором варился обед. Удовлетворенная увиденным, сваха не сомневалась, что у Хуни есть отличные шансы найти здоровую невесту, а потому решительно взялась за дело.

Девушка нашлась на другой стороне острова, за густым лесом. Ее отец, фермер-арендатор, был одним из многих, кто потерял свой участок в результате недавнего передела земель колониальной администрацией. Вдовец, обремененный четырьмя девочками, не имел сына, а потому семья голодала, ограничиваясь тем, что собирали в лесу, да рыбой, которую не удалось продать. Заботливый отец умолял сваху найти женихов для его дочерей: для них лучше вступить в брак, чем спать за еду со случайными мужчинами. Он надеялся, что их девственность окажется подходящим товаром и обеспечит им более сытую жизнь с мужьями. Чанджин, младшая из четырех девушек, больше других годилась в невесты, потому что была слишком молода, чтобы жаловаться, и ей перепадало меньше всего еды.

Чанджин едва исполнилось пятнадцать, она оставалась мягкой и нежной, как новорожденный теленок.

— Нет приданого, конечно, и отец не рассчитывает на особые подарки, — пояснила сваха. — Может, несколько кур-несушек, хлопчатобумажная ткань для сестер Чанджин, шесть-семь мешков проса на ближайшую зиму. — Не услышав возражений, сваха осмелела и добавила: — Может, козел. Или маленькая свинья. Цена невесты в последнее время упала. Девушке не нужны украшения. — Сваха рассмеялась.

Тряхнув толстым запястьем, мать Хуни обмакнула редьку в морскую соль. Ее воображение разыгралось, надежды поднимались в груди, хотя лицо оставалось спокойным и бесстрастным; но сваха не была глупа.

— Чего бы я только не дала, чтобы увидеть внука, — вздохнула она, нанося финальный удар и пристально глядя на смуглое лицо хозяйки дома. — У меня есть внучка, но внуков нет, и девочка слишком много плачет, — продолжала сваха. — Помню, как держала на руках первого сына. Как я была тогда счастлива! Он был белым, как корзина с новым рисом, как новогодний рисовый пирог, мягким, как теплое тесто. Такой вкусный малыш! Ну а теперь он просто большой болванчик, — чувствуя необходимость добавить жалобу к хвастовству, сказала сваха.

Мать Хуни наконец улыбнулась, потому что сказанное вызвало у нее слишком яркие воспоминания. Какая старуха не желает взять на руки собственного внука? Она стиснула зубы, чтобы успокоиться, и подняла миску. Встряхнула соль.

— У девушки красивое лицо. Никаких оспин. Она хорошо воспитана и послушна отцу и сестрам. Не слишком темная. Маленькая, но с крепкими руками и ногами. Ей нужно набрать вес, но вы понимаете сами: у семьи трудные времена. — Сваха улыбнулась, глянув на корзину картофеля в углу, словно показывая, что откормить девушку не составит труда.

Мать Хуни положила чашу на прилавок и повернулась к ней.

— Я поговорю с мужем и сыном. На козу или свинью денег нет. Но мы можем отдать хлопок и зимние вещи.

Жених и невеста встретились в день свадьбы, и Чанджин не испугалась его лица. В ее деревне жили три человека с подобными уродствами. Она видела такое у телят и свиней. У соседской девушки было огромное клубничное пятно между носом и расщепленной губой, и другие дети звали ее «Клубника», и она не возражала. Когда отец Чанджин объяснил ей, что у мужа будет губа, как у Клубники, и кривая нога, она не заплакала. Отец сказал ей, что она должна быть хорошей девочкой.

Хуни и Чанджин поженились тихо и скромно, и если бы родители жениха не разослали соседям пироги с морковью, их обвинили бы в скупости. Но даже жильцы и работники были поражены, когда на следующий день после свадьбы молодая жена пришла, чтобы подать завтрак. Забеременев, Чанджин боялась, что ее ребенок унаследует дефекты Хуни. Первенец родился с волчьей пастью, но со здоровыми ногами. Хуни и его родители совсем не расстроились, увидев младенца. «Ты не огорчена?» — спросил Хуни у жены, и она покачала головой, потому что ей и вправду было все равно. Оставшись наедине с ребенком, Чанджин провела указательным пальцем вокруг рта младенца и поцеловала его; она никогда и никого не любила так сильно, как этого ребенка. Через семь недель он умер от лихорадки. У ее второго ребенка оказалось прекрасное лицо и хорошие ноги, но он тоже умер от диареи, прежде чем успели отпраздновать пэк-иль — первую годовщину его жизни. Сестры Чанджин, все еще незамужние, говорили, что у нее жидкое молоко, и советовали пойти к шаману.

Хуни и его родители не одобряли идею про шамана, но Чанджин пошла без спроса, когда забеременела в третий раз. Но к середине срока она почувствовала себя странно и смирилась с возможностью потерять и это дитя. Третий ребенок умер от ветрянки. Свекровь отправилась к травнику и заварила для Чанджин целебный чай. Молодая женщина выпила все до последней коричневой капли и извинилась за большие расходы. После каждых родов Хуни шел на рынок, чтобы купить жене водоросли для супа — они должны были исцелить ее чрево; после каждой смерти он приносил ей сладкие рисовые пирожки, еще теплые, и говорил: «Ты должна поесть. Ты должна восстановить силы».

Через три года после женитьбы сына отец Хуни умер, а несколько месяцев спустя за ним последовала и мать. Свекры Чанджин никогда не отказывали ей в еде или одежде. Никто в новой семье не ударил и не поругал ее, ни разу не упрекали ее и за то, что она никак не подарит им долгожданного наследника. Наконец Чанджин родила Сонджу, четвертого ребенка и единственную девочку, и все пошло хорошо; когда дочери исполнилось три года, родители смогли спать по ночам, не проверяя постоянно колыбель, чтобы убедиться: крошка все еще дышит. Хуни сделал дочери кукол из кукурузных листьев и отказался от табака, чтобы покупать ей сладости; они завтракали и ужинали втроем, хотя постояльцы хотели, чтобы Хуни присоединялся к их трапезе. Он любил своего ребенка так, как родители любили его самого, он ни в чем не мог ей отказать. Сонджа росла здоровой девочкой без дефектов, она часто смеялась, а отец считал ее настоящей красавицей, удивляясь ее совершенству. Немногие отцы так дорожат своими дочками; казалось, Хуни жил лишь для того, чтобы она улыбалась. Зимой, когда Сондже сравнялось тринадцать лет, Хуни тихо угас от туберкулеза. На его похоронах Чанджин и ее дочь были безутешны. Но на следующее утро молодая вдова поднялась с матраса и взялась за работу.

### 2

Ноябрь 1932 года


Зима после вторжения Японии в Маньчжурию[1] выдалась трудной. Обжигающие ветры пронизывали небольшой дом, и женщины пытались утеплить одежду, прокладывая трепаный хлопок между слоями ткани. Эпоха, по всему миру названная Великой депрессией, затронула и их края; постояльцы рассказывали за едой новости, которые услышали от мужчин, умеющих читать газеты. Бедные американцы голодали точно так же, как бедные русские или бедные китайцы. Даже рядовой японец во всем себе отказывал во имя Императора. Только самые сообразительные и выносливые пережили ту зиму, и постыдные рассказы о том, как дети ложатся спать и уже не просыпаются, как девушки продают свою невинность за миску пшеничной лапши, как пожилые люди тихо уходят в уединенные места, чтобы умереть и дать шанс выжить молодым, звучали слишком часто.

Тем не менее постояльцы ждали регулярного питания, а старый дом нуждался в ремонте. Да и аренду полагалось выплачивать каждый месяц. Со временем Чанджин научилась обращаться с деньгами, договариваться с поставщиками и говорить «нет», если условия ее не устраивали. Она наняла двух сестер-сирот и стала работодателем. Ей исполнилось тридцать семь лет, она уверенно управляла пансионом и больше не была робким подростком, появившимся на пороге нового дома со стопкой чистого нижнего белья, завернутого в квадратный кусок ткани.

Чанджин должна была заботиться о Сондже и зарабатывать деньги; им повезло иметь собственное дело. Первого числа каждого месяца каждый постоялец платил двадцать три иены за комнату и питание, но этого все чаще не хватало на покупку зерна на рынке и угля для отопления. Поднять плату за проживание не представлялось возможным, потому что жильцы не зарабатывали достаточно денег, и кормить их все равно приходилось. Из берцовых костей Чанджин варила густые мутноватые бульоны и заправляла их овощами со своего огорода; дополняла похлебку просом и ячменем, а иногда и жалкими кусочками сала, если к концу месяца оставалось немного денег. Когда зерновой мешок пустел, она готовила вполне вкусные блины из фасолевой муки и воды. Жильцы приносили ей ту часть улова, которую не смогли продать на рынке, так что иногда трапезу дополняла корзина крабов или скумбрия, и Чанджин умела сохранять рыбу впрок с помощью специй в расчете на более скудные дни, которые непременно придут.

Шесть постояльцев по очереди спали в одной комнате для гостей: три брата Чон из провинции Чолладо по ночам ловили рыбу и ложились спать днем, а двое молодых парней из провинции Тэгу и вдовец из Пусана тем временем торговали на рыбном рынке и шли отдыхать ранним вечером. В маленькой комнате мужчины спали бок о бок, но никто не жаловался, потому что этот пансион был лучше, чем дома, где они жили раньше. Постели были чистыми, и еда сытной. Девочки тщательно стирали одежду, а хозяйка пансиона латала изношенные вещи жильцов, используя для этого лоскуты от одеяний, износившихся за предыдущий год. Ни один из постояльцев не мог позволить себе жену, но это их не слишком огорчало. Жена могла бы создать комфорт, но в браке появились бы дети, которым нужна была еда, одежда и дом; жены бедняков часто ворчали и плакали, и постояльцы знали пределы своих возможностей. Торговавшие на рынке иногда расплачивались непроданными товарами, а Чанджин соглашалась взять банку кулинарного масла вместо нескольких иен арендной платы. Свекровь объяснила ей, что надо хорошо заботиться о постояльцах: в противном случае они могли найти другое место. У мужчин есть выбор, которого нет у женщин. В конце каждого сезона, если оставалось несколько монет, Чанджин бросала их в горшок из темной глины и прятала его за панелью шкафа, куда ее муж положил два золотых кольца, принадлежавших его матери.

За едой Чанджин и ее дочь бесшумно прислуживали жильцам, которые горячо спорили о политике. Братья Чон не умели читать, но внимательно прислушивались к новостям в доках и любили обсуждать судьбы страны за обеденным столом. В середине ноября рыбалка шла лучше обычного. Братья Чон только что проснулись. Ночная смена уже собиралась идти в дом спать. Братья-рыбаки садились за еду перед выходом в море. Хорошо отдохнувшие и энергичные, они были убеждены, что Япония не сможет покорить Китай.

— Да, эти ублюдки могут ловить грызунов, но Китай им не проглотить. Это невозможно! — воскликнул средний брат Чон.

— Эти карлики не могут захватить такое великое царство. Китай — наш старший брат! Япония — просто сорняк, — отозвался Фатсо, младший брат, расплескав теплый чай из чашки. — Китай покажет этим сукиным детям! Вот увидите!

Бедняки насмехались над могучим новым властителем, сидя в обшарпанном пансионе и чувствуя себя в безопасности, ведь колониальная полиция не будет беспокоиться из-за того, о чем думают рыбаки. Братья расхваливали силу Китая — отвагу и решительность соседей, которые не сдавались. Корею японцы покорили уже двадцать два года назад. Двое младших братьев никогда не жили в свободной Корее.

— Аджумони,[2] — выкрикнул Фатсо. — Аджумони!

Чанджин знала, что он хочет еще еды. Он был мелким, но ел вдвое больше, чем оба брата, вместе взятые.

— Не нальешь еще миску твоего вкусного супа?

— Да, конечно, конечно.

Чанджин принесла с кухни суп. Фатсо буквально проглотил его, и мужчины пошли на работу.

Ночная смена вернулась домой, вымылась и торопливо поужинала. Мужчины раскурили трубки, посидели немного и ушли спать. А женщины очистили столы и спокойно ели свой простой ужин: теперь, когда мужчины спали, они тоже могли отдохнуть. Девочки-служанки и Сонджа прибрались на кухне и очистили грязные умывальники. Чанджин проверила уголь, прежде чем стелить постели. Разговоры братьев о Китае все еще крутились у нее в голове. Хуни обычно внимательно слушал всех, кто приносил новости, он кивал, потом глубоко вздыхал, прежде чем встать и вернуться к делам. Он бы сказал: «Неважно. Неважно, капитулировал Китай или сражается, мне пора выполоть сорняки на огороде, сплести веревочные сандалии, иначе у нас не будет обуви, а еще надо присмотреть, чтобы воры не попытались снова украсть цыплят».

* * *

Подкладка шерстяного пальто Пэк Исэка промокла и замерзла, но на исходе сил он все же отыскал пансион. Долгая поездка из Пхеньяна измучила его. В отличие от снежного Севера, холод в Пусане был коварен. Зима на Юге казалось мягкой, но студеный ветер с моря проникал в его слабые легкие и вымораживал до мозга костей. Покидая дом, Исэк чувствовал себя достаточно сильным для путешествия на поезде, но теперь снова лишился сил и нуждался в отдыхе. От железнодорожного вокзала в Пусане он нашел путь к маленькой лодке, которая переправила его в Йондо, а сойдя с лодки, он доверился угольщику, местному человеку, который привел его к двери пансиона. Исэк вздохнул и постучался, готовый к отказу, но полный надежды, что найдет кров и сможет выспаться этой ночью; по утрам ему бывало лучше.

Чанджин только что присела на матрас, прикрытый хлопковой тканью, когда младшая служанка постучала по дверной раме комнаты, где вместе спали все женщины.

— Аджумони, пришел какой-то господин. Он хочет поговорить с хозяином дома. Что-то о его брате, который жил здесь много лет назад. Господин хочет остаться. Сегодня вечером, — на одном дыхании проговорила служанка.

Чанджин нахмурилась. «Кому вдруг понадобился Хуни?» — подумала она. В следующем месяце будет уже три года с момента смерти ее мужа.

Ее дочь Сонджа уже спала на теплом полу, слегка посапывая, распущенные волосы были волнистыми от тугих кос, которые она носила в течение дня, и теперь рассыпались по подушке, словно мерцающий прямоугольник черного шелка. Рядом с ней оставалось достаточно места для служанок, которые еще не закончили вечернюю работу.

— Разве ты не сказала ему, что хозяин скончался?

— Сказала. Он удивился. Господин говорит, что его брат написал хозяину, но не получил ответа.

Чанджин села и потянулась за муслиновым ханбоком,[3] который едва успела снять и сложить аккуратной стопкой возле подушки. Она надела юбку, блузку и стеганый жилет. Ловкими движениями Чанджин собрала волосы в пучок.

Взглянув на гостя, она поняла, почему служанка не решилась его прогнать. Молодой человек был тонок и строен, как молодая сосна, прям и элегантен, а еще необычайно красив: ясные улыбающиеся глаза, крепкий крупный нос и длинная шея. Бледный, с гладким высоким лбом, он совсем не походил на их неопрятных постояльцев, требовавших еду или поддразнивающих служанок тем, что они не замужем. Молодой человек был в костюме западного покроя и толстом зимнем пальто. Импортные кожаные туфли, кожаный чемодан и городская шляпа делали его появление перед входом в скромный дом Чанджин неуместным. Судя по всему, у этого человека хватило бы денег, чтобы снять комнату в центре, в респектабельной гостинице для торговцев. Почти все гостиницы Пусана, где имели право останавливаться корейцы, были полны, но за хорошие деньги всегда можно что-то найти. А в такой одежде ему нетрудно было бы сойти за богатого японца. Служанка уставилась на гостя, разинув рот; она явно надеялась, что такому красивому господину будет разрешено остаться.

Чанджин поклонилась, не зная, что ему сказать. Возможно, его брат посылал письмо, но она не умела читать. Раз в несколько месяцев она просила школьного учителя в городе прочитать ей почту, но этой зимой у нее совсем не оставалось времени.

— Аджумони, — он поклонился. — Надеюсь, я не разбудил вас. Уже стемнело, когда я сошел с парома. До сегодняшнего дня я не знал о смерти вашего мужа, мне жаль слышать столь печальные новости. Меня зовут Пэк Исэк. Я родом из Пхеньяна. Мой брат Пэк Ёсоп, много лет назад он жил здесь.

Его северный акцент был мягким, и говорил он, как человек ученый.

— Я надеялся остаться здесь на несколько недель, прежде чем отправиться в Осаку.

Чанджин взглянула на свои босые ноги. Комната для гостей была заполнена, а такой человек наверняка рассчитывает на отдельную спальню. Но сейчас уже поздно, и в такое время трудно найти лодочника, чтобы отвезти его обратно на материк.

Исэк вынул из кармана белый платок и прикрыл рот, заходясь кашлем.

— Мой брат жил здесь почти десять лет назад. Интересно, помните ли вы его. Он очень любил вашего мужа.

Чанджин кивнула. Она вспомнила старшего Пэка, он не был рыбаком или торговцем. Его звали Ёсоп в честь человека из Библии. Его родители были христианами и основателями церкви на Севере.

— Но ваш брат, тот господин, не очень похож на вас. Он был невысоким, носил круглые металлические очки. Он направлялся в Японию, но задержался здесь на несколько недель.

— Да, да! — Лицо Исэка просветлело, он не видел Ёсопа уже десять лет. — Он живет в Осаке вместе с женой. Он тот, кто написал вашему мужу. Он настаивал, чтобы я остановился здесь. Он писал о вашей тушеной треске. «Лучше, чем дома», он так говорил.

Чанджин улыбнулась. Как она могла удержаться?

— Брат говорил, что ваш муж очень много работал.

Исэк не упоминал про изуродованную ногу или волчье небо, хотя, конечно, Ёсоп рассказывал об этом в письмах. Исэку было любопытно встретить человека, способного преодолеть такие трудности.

— Вы ужинали? — спросила Чанджин.

— Да, все в порядке. Спасибо.

— Мы могли бы принести вам что-нибудь поесть.

— Я смогу отдохнуть у вас? Я понимаю, вы не ожидали меня, но я в дороге уже два дня.

— У нас нет пустой комнаты, господин. Понимаете, дом невелик…

Исэк вздохнул и улыбнулся вдове. Это его ноша, а не ее, и он не хотел, чтобы она чувствовала себя неловко. Он взглянул на свой чемодан, стоявший у двери.

— Я понимаю. Завтра я должен вернуться в Пусан, чтобы найти место для ночлега. Но вы не подскажете, где сейчас я смогу найти свободную комнату? — Он постарался распрямиться, чтобы не показаться жалким.

— Здесь нет другого пансиона, — сказала Чанджин. Если она предложит ему лечь с другими постояльцами, он может расстроиться из-за их запаха. Сколько бы они ни мылись, ничто не могло удалить въевшийся запах рыбы.

Исэк закрыл глаза и кивнул. Он повернулся, намереваясь уйти.

— Есть один матрас, в комнате, где спят все постояльцы. У нас лишь одна комната для жильцов, понимаете. Три человека спят в течение дня и три — ночью, в зависимости от работы. Там достаточно места для дополнительного матраса, но вам это было бы неудобно. Вы можете взглянуть, если хотите.

— Все будет хорошо, — заверил ее Исэк. — Я буду очень признателен вам. Я могу заплатить вам за месяц.

— Там тесно, вы к такому не привыкли. Когда ваш брат останавливался у нас, других постояльцев не было. Может, человека два… Я не знаю…

— Нет, нет. Не беспокойтесь. Мне только надо прилечь. Уже поздно, и ветер очень силен.

Чанджин внезапно смутилась, подумав о том, как беден ее пансион; она никогда прежде так не думала. Если этот человек захочет уйти следующим утром, она вернет ему деньги, так будет честно. Она назвала обычную плату за месяц, которую постояльцы вносили вперед. Если он уйдет до конца месяца, она вернет остаток. Она попросила с него двадцать три иены, как с любого из рыбаков. Исэк подсчитал иены и почтительно вручил их обеими руками.

Служанка отнесла его вещи к комнате постояльцев и отправилась за чистым постельным бельем и матрасом. Ему нужна была горячая вода с кухни, чтобы помыться. Служанка робко опускала глаза, но ее разбирало любопытство. Чанджин пошла вместе с ней, чтобы доставить все необходимое гостю, а Исэк молча смотрел на них. Служанка принесла ему тазик с теплой водой и чистое полотенце. Юноши из Тэну спали спокойно, лежа на боку, а вдовец постарше уснул на спине, закинув руки за голову. Матрас Исэка положили параллельно с постелью вдовца.

Утром мужчины поворчат, что пришлось делить комнату с еще одним жильцом, но Чанджин решила, что не сможет отказать ему.

### 3

На рассвете братья Чон возвратились с рыбалки. Фатсо сразу заметил нового жильца, который спал в их комнате.

— Я рад видеть, что столь трудолюбивая дама добилась большого успеха. Слухи о вашей прекрасной еде привлекают даже богатых постояльцев. Скоро вы будете принимать японских гостей! Надеюсь, вы потребовали с него тройную оплату, не то что с нас, бедняков.

Сонджа покачала головой, но он не заметил. Фатсо коснулся галстука, висевшего рядом с костюмом Исэка.

— Так вот что настоящий янбан[4] носит вокруг шеи, чтобы выглядеть важным? Похож на петлю. Я никогда такого не видел! Вот это да! Такой гладкий! — Младший из братьев Чон потер галстуком по щеке. — Наверное, это шелк. Шелковая петля! — Он громко рассмеялся, но Исэк не проснулся.

— Фатсо, не трогай, — строго сказал Компо.

Лицо старшего брата было покрыто отметинами оспы, и когда он сердился, обветренная кожа заметно краснела. С тех пор как умер их отец, он присматривал за братьями. Фатсо смущенно отпустил галстук, он не хотел огорчать Компо. Братья помылись, поели, и потом все трое заснули. Новый гость продолжал спать рядом с ними, время от времени приглушенно кашляя.

Чанджин отправилась на кухню и приказала служанкам присматривать, когда проснется новый жилец. Они готовы были в любой момент подать ему горячую еду. Сонджа пристроилась в углу и чистила сладкий картофель, не поднимая головы, когда мать входила в комнату или выходила. На прошлой неделе они говорили только по необходимости. Служанки недоумевали: они не привыкли, чтобы Сонджа была такой тихой. Вечером братья Чон проснулись, снова поели и пошли в деревню купить табака перед рыбалкой. Жильцы, которые спали в той же комнате ночью, еще не вернулись с работы, поэтому пару часов в доме царила тишина, морской ветер проникал сквозь щели в стенах и в рамах.

Чанджин сидела, скрестив ноги, на подогреваемом полу в комнате, где спали женщины; ступни приятно грело. Она чинила пару брюк, одну из полудюжины в куче сильно изношенной одежды постояльцев. Ее стирали не слишком часто, так как ее было мало, да и мужчины не хотели беспокоить хозяйку пансиона.

— Все равно она снова запачкается, — ворчал Фатсо, хотя его братья предпочитали чистую одежду.

После стирки Чанджин латала вещи, насколько это было возможно, и по крайней мере раз в год меняла воротники рубашек и курток, которые уже не поддавались ремонту или стирке.

Каждый раз, когда новый жилец кашлял во сне, она отрывалась от работы. Чанджин попыталась сосредоточиться на аккуратных швах, гораздо более искусных, чем получались у ее дочери, которая тем временем чистила полы. Два раза в день вощеные до желтизны доски подметали короткой метлой, а затем протирали чистой тряпкой.

Входная дверь дома медленно открылась: угольщик Чон пришел за деньгами. Мать и дочь оторвались от работы. Чанджин поднялась с пола, чтобы приветствовать его. Сонджа небрежно поклонилась и вернулась к своему занятию.

— Как ваша жена? — вежливо поинтересовалась Чанджин: жена угольщика часто страдала несварением желудка и иногда вынуждена была оставаться в постели.

— Она встала рано утром и пошла на рынок. Не могу удержать эту женщину от попыток заработать еще денег. Знаете ведь, какая она, — с гордостью ответил Чон.

— Вы счастливец. — Чанджин вытащила кошелек, чтобы расплатиться за недельную порцию угля.

— Аджумони, если бы все мои клиенты были похожи на вас, я бы не знал, что такое голод. Вы всегда платите вовремя! — Он радостно улыбался.

Чанджин улыбнулась ему в ответ. Он постоянно жаловался, что никто не платит в срок, но большинство соседей обходились гораздо меньшим количеством пищи, отдавая ему последнее, ведь этой зимой было слишком холодно и без угля никто не мог выжить. Угольщик был человеком воспитанным, он с поклоном принимал чашку чая и угощение в каждом доме; даже в худшие годы ему голодать не приходилось. А его жена была лучшей торговкой водорослями на местном рынке и всегда неплохо зарабатывала.

— Ли-секи, эта грязная собака, что живет дальше по улице, прикидывается, будто у него и монеты не осталось…

— Сейчас всем нелегко. Тяжелые времена.

— Конечно, все не так просто, но в вашем доме полно гостей, ведь вы лучшая повариха в Кёнсандо. Министр остановился у вас? Вы нашли для него кровать? Я сказал ему, что ваш морской лещ — лучший в Пусане. — Чон принюхался, пытаясь угадать, сможет ли перекусить чем-нибудь вкусненьким, но особых ароматов не уловил.

Чанджин взглянула на дочь — Сонджа прекратила скрести пол и ушла на кухню, чтобы принести угольщику поесть.

— Но тот молодой человек уже слышал о вашей кухне от своего брата, который останавливался здесь десять лет назад. Ах, у живота память крепче, чем у сердца!

— Министр? — Чанджин выглядела озадаченной.

— Молодой человек с Севера. Я встретил его вчера вечером, он блуждал по улицам, искал ваш дом. Пэк Исэк, так он себя назвал. Такой импозантный молодой человек. Я показал ему дорогу к вашему дому, но у меня была поздняя доставка для Чо-секи, он наконец нашел деньги, чтобы заплатить мне после месяца задержки платежей…

— О…

— В любом случае, я рассказал министру о здоровье моей жены и о том, как она работает на рынке, и, вы знаете, он сказал, что будет молиться за нее. И сделал это сразу. Он просто опустил голову и закрыл глаза! Я не верю в это бормотание, но оно ведь никому не может навредить. Очень симпатичный молодой человек, не правда ли? Он останется еще на день? Я хотел бы приветствовать его.

Сонджа принесла деревянный поднос с чашкой горячего ячменного чая, чайником и миской горячего сладкого картофеля. Угольщик плюхнулся на подушку и жадно принялся за еду. Он осторожно жевал, а затем снова заговорил:

— Так вот, утром я спросил жену, как она себя чувствует, и она сказала, что неплохо, и пошла на работу! Может быть, эти молитвы действуют?

— Он кат-о-лик? — Чанджин не хотела перебивать угольщика, но иначе Чон мог говорить часами; для мужчины у Чона было слишком много слов. — Священник?

— Нет-нет, он не священник. Они другие. Этот Пэк и тот, другой. Они протестанты, им можно жениться. Он собирается в Осаку, где живет его брат. Я не помню того Пэка, — Чон отправил в рот еще одну картофелину и сделал глоток чая.

Прежде чем Чанджин успела что-либо сказать, Чон продолжил:

— Этот Хирохито-секи[5] захватил нашу страну, украл лучшую землю, рис, рыбу, а теперь наших молодых людей. — Он вздохнул и съел еще одну картофелину. — Ну, я не виню молодых людей за то, что они едут в Японию. Здесь нет денег. Мне уже поздно, но если бы у меня был сын… — Чон помолчал, потому что детей у него не родилось и ему было грустно думать об этом. — Я послал бы его на Гавайи. Племянник жены работает там на сахарной плантации. Работа трудна, но так что же? По крайней мере он не гнет спину на этих ублюдков. Пару дней назад я пошел в доки, и эти сукины дети заявили, что я не могу…

Чанджин нахмурилась — ей не понравилось, что угольщик произносит бранные слова. Дом маленький, так что девушки на кухне и Сонджа, которая в этот момент протирала пыль в комнате, могли все это слышать.

— Можно еще чая?

Чон улыбнулся и обеими руками передвинул к ней свою пустую чашку.

— Это наша вина, черт побери, что мы потеряли страну. В этом я не сомневаюсь, — продолжал он. — Эти проклятые аристократы, сукины дети, продали нас. Ни один янбанский ублюдок не имеет достаточно крепкие яйца, чтобы оказать сопротивление.

Чанджин и Сонджа знали, что девочки на кухне хихикали, слушая тирады угольщика, которые он произносил из недели в неделю.

— Да, я — крестьянин, но я честный человек, и не дал бы этим японцам командовать. — Он вытащил чистый белый платок из кармана перепачканного угольной пылью пальто и вытер нос. — Сволочи. Пойду лучше к следующему клиенту, пора.

Вдова попросила его подождать и прошла на кухню. У входной двери Чанджин вручила Чону сверток с молодым картофелем. Одна картофелина выскользнула и покатилась по полу. Чон быстро наклонился и подобрал ее, а потом засунул в карман.

— Никогда не теряй того, что ценно, — усмехнулся он.

— Это для вашей жены, — сказала Чанджин. — Пожалуйста, передавайте ей мой привет.

— Спасибо. — Чон обулся и поспешно ушел.

Чанджин осталась у двери, наблюдая, как он идет, и не вернулась в дом, пока угольщик не зашел к соседям.

Дом казался опустевшим без громких речей. Сонджа ползала на коленях, заканчивая чистить пол в коридоре, соединяющем переднюю комнату с остальными помещениями. У девушки было словно выточенное из светлой древесины, крепкое, приспособленное для тяжелой работы тело, формами она напоминала мать. Руки у нее были ловкие и мускулистые, ноги крепкие, лицо едва ли отличалось утонченностью, но все же она была довольно привлекательной — скорее красивой, чем хорошенькой. В любой обстановке Сонджа сразу привлекала внимание окружающих энергией и живостью. Постояльцы не уставали заигрывать с ней, но никому не удавалось добиться успеха. Темные глаза девушки сверкали, как блестящие речные камни на гладкой белой поверхности лица, и когда она смеялась, все присоединялись к ней. Ее отец, Хуни, обожал девочку с момента рождения, и даже в детстве Сонджа чувствовала, что ее долг — сделать его счастливым. Едва научившись ходить, стала она ковылять следом за отцом, как верный домашний питомец. Сонджа любила мать, но когда Хуни умер, мигом превратилась из веселой девочки в задумчивую и взрослую девушку.

Ни один из братьев Чон не мог позволить себе жениться, хотя Компо, старший, уже не раз говорил, что такая девушка, как Сонджа, стала бы прекрасной женой для человека, который хочет многого добиться в этой жизни. Фатсо восхищался ею, но готов был обожать ее как старшую невестку, хотя ей было всего шестнадцать лет, как и ему самому. Если один из братьев смог бы жениться, конечно, это был бы Компо, старший. Однако все это не имело значения, поскольку внезапно Сонджа лишилась всех шансов на замужество. Она была беременна, и отец ребенка не смог взять ее в жены. Неделю назад Сонджа призналась в этом матери, но больше никто о случившемся не знал.

— Аджумони, аджумони! — закричала пронзительно старшая из девочек-служанок, и Чанджин поспешила в комнату, где спали постояльцы, а Сонджа бросила тряпку и последовала за матерью.

— Кровь! На подушке кровь! И он весь в поту!

Пукхи, старшая из сестер-служанок, глубоко и взволнованно дышала, пытаясь успокоиться. Она не хотела кричать и пугать других, но не знала, мертв или умирает новый постоялец, и очень боялась подойти к нему. Мгновение все стояли молча, затем Чанджин велела служанке выйти и ждать у входной двери.

— Думаю, это туберкулез, — сказала Сонджа.

Чанджин кивнула. Внешний вид жильца напомнил ей о том, как выглядел Хуни в последние несколько недель.

— Сбегай за аптекарем, — сказала Чанджин, обращаясь к Пукхи, но тут же передумала: — Нет, нет, подожди. Ты мне можешь понадобиться.

Исэк лежал на подушке, мокрый от пота и красный, не осознавая, что женщины смотрят на него сверху вниз. Тукхи, младшая из сестер, вошла с кухни и громко ахнула, другая служанка постаралась успокоить ее. Прошлым вечером, когда новый гость прибыл, была заметна его пепельная бледность, но в свете дня красивое лицо юноши выглядело серым — цвета грязной дождевой воды, заполнившей бочку во дворе. Его подушка намокла от многочисленных красных пятен, оставленных при кашле.

— Хм-хм, — пробормотала испуганная и обеспокоенная Чанджин. — Мы должны немедленно перенести его отсюда, иначе другие могут заболеть. Тукхи, убери все из кладовки. Скорее.

Чанджин решила положить гостя там, где спал ее муж во время болезни, хотя было бы намного легче, если бы юноша мог пройти в заднюю часть дома сам и им бы не пришлось нести его. Чанджин потянула за угол матраса, пытаясь разбудить гостя.

— Пастор Пэк, господин, господин! — Чанджин коснулась его плеча. — Господин!

Наконец Исэк открыл глаза. Он не мог вспомнить, где находится.

Во сне он вернулся домой, отдыхал в яблоневом саду, где деревья усыпаны россыпью белых цветов. Очнувшись, он узнал хозяйку пансиона.

— Все в порядке?

— У вас туберкулез? — спросила Чанджин.

Он покачал головой.

— Нет, он был у меня два года назад. С тех пор я хорошо себя чувствую. — Исэк коснулся лба и почувствовал, что волосы намокли от пота, попытался поднять голову, но она оказалась чересчур тяжелой. — О, понятно, — сказал он, заметив красные пятна на подушке. — Мне очень жаль. Я бы не приехал сюда, если бы знал, что могу навредить вам. Я должен немедленно уехать. Я не хочу подвергать вас опасности. — Исэк закрыл глаза, навалилась ужасная усталость.

Всю жизнь Исэк был слабым, туберкулез стал лишь одной из многих болезней, которые он перенес. Его родители и врачи не хотели, чтобы он ехал в Осаку; только его брат Ёсоп думал, что для него так будет лучше, поскольку в Осаке теплее, чем в Пхеньяне, и потому, что Ёсоп знал: Исэк не хочет, чтобы его считали инвалидом, а большую часть жизни с ним обращались именно так.

— Я должен вернуться домой, — сказал Исэк, не открывая глаз.

— Вы умрете в поезде. Сначала вам станет хуже, и только потом появится надежда на улучшение. Вы можете сидеть? — спросила Чанджин.

Исэк приподнялся и прислонился к холодной стене. Он почувствовал, как устал в пути, ему казалось, что медведь навалился на него. Он с трудом перевел дыхание и повернулся к стене, чтобы откашляться. На стене остались пятна крови.

— Вы останетесь здесь, пока не поправитесь, — сказала Чанджин.

Они с Сонджей переглянулись. Они не заболели, когда Хуни заразился туберкулезом, но девочки с этой опасностью еще не сталкивались, да и постояльцев следовало как-то защитить. Чанджин посмотрела ему прямо в лицо.

— Вы сможете дойти до задней комнаты? Нам придется отделить вас от других жильцов.

Исэк попытался встать, но не смог. Чанджин кивнула. Она велела Тукхи сходить за аптекарем, а Пукхи — вернуться на кухню и заняться приготовлением ужина для постояльцев.

Чанджин заставила его лечь на постель, а потом медленно потащила прямо на матрасе по направлению к кладовке, так же, как передвигала мужа три года назад.

Исэк пробормотал:

— Я не хотел причинить вам вред.

Молодой человек мысленно проклинал себя за желание увидеть мир, покинуть дом, за то, что был достаточно самоуверен, чтобы отправиться в Осаку, хотя понимал, что едва ли сумеет выздороветь. Если он заразит кого-то из людей, с которыми поневоле вступил в контакт, их смерть будет на его совести. Если он должен умереть, он надеялся сделать это быстро и не увлечь за собой невинных.

### 4

Июнь 1932 года


В начале лета, менее чем за шесть месяцев до того, как молодой пастор прибыл в пансион, Сонджа познакомилась с новым рыбным брокером Ко Хансо.

В утренние часы, когда Сонджа шла на рынок за продуктами, с моря дул прохладный ветер. Так было с тех пор, как младенцем, привязанная к спине матери, она впервые отправлялась на рынок под открытым небом в Нампходоне, и затем, маленькой девочкой, взяв за руку отца, брела туда почти час из-за его кривой ноги. Прогулка с ним была приятнее, чем с матерью, потому что все в деревне тепло приветствовали ее отца. Деформированный рот Хуни и его неловкие шаги, казалось, исчезали, когда соседи начинали расспрашивать его о семье, пансионе, постояльцах. Хуни говорил мало, но многие искали спокойного одобрения и вдумчивого взгляда его честных глаз.

После смерти Хуни обязанность закупать продукты на рынке легла на плечи Сонджи. Ее маршрут не отличался от того, которому ее научили мать и отец: сначала свежие продукты, затем суповые кости от мясника, затем к прилавкам, где почтенные матроны сидели на корточках рядом с заполненными специями сосудами, в которых сверкали чешуей рыбы-сабли и пухлые морские окуни, пойманные несколько часов назад, выложенные на кусках брезента. Обширный рынок морепродуктов — один из крупнейших в Корее — тянулся через скалистый пляж, покрытый галькой и обломками камня, и торговки громко зазывали клиентов. Сонджа покупала морские водоросли у жены угольщика, у которой был самый качественный товар. Именно эта торговка первой заметила, что новый рыбный брокер уставился на девочку из пансиона.

— Бесстыдник. Как он смотрит! Да он уже достаточно стар, чтобы быть ей отцом! — Торговка закатила глаза. — То, что он богатый человек, не позволяет ему так нагло себя вести с симпатичной девушкой из хорошей семьи.

Сонджа подняла глаза и увидела незнакомого человека в светлом западном костюме и белых кожаных туфлях. Он стоял рядом с другими брокерами, занимавшимися продажей морепродуктов. У него была панамская шляпа, как у актеров на киноафишах, хотя и не безупречной белизны; среди всех Ко Хансо выделялся, как элегантная птица с молочно-белым оперением среди темных собратьев. Он пристально смотрел на Сонджу, едва обращая внимание на мужчин вокруг него. Рыночные брокеры контролировали оптовые закупки всей рыбы. Они не только имели возможность устанавливать цены, но и наказать любого капитана лодки или рыбака, отказавшись покупать его улов; они также вели дела с японскими чиновниками, которые контролировали доки. Все опасались брокеров, и мало кто чувствовал себя комфортно в их обществе. Брокеры редко общались с теми, кто не входил в их круг. Жильцы в пансионе говорили о них, как о высокомерных выскочках, которые присваивали всю прибыль от рыбалки, но не пачкали белые гладкие руки пахучей рыбой. Несмотря на это, рыбаки старались поддерживать хорошие отношения с этими людьми: у тех водились наличные деньги для покупок и возможность выплатить аванс, когда улов не был хорошим.

— Такая девушка, как ты, обязательно должна привлечь внимание достойного человека, но этот кажется не слишком подходящим. Он уроженец Чеджу, но живет в Осаке. Я слышала, он умеет свободно говорить по-японски. Мой муж говорит, что он умнее всех остальных, вместе взятых, но ужасно хитрый. Э-хм! Он все еще смотрит на тебя! — Торговка водорослями покраснела до корней волос.

Сонджа покачала головой, не желая проверять слова торговки. Когда постояльцы флиртовали с ней, она игнорировала их и делала свою работу, и теперь не собиралась поступать иначе. А жена угольщика, как правило, все преувеличивала.

— Есть сегодня те водоросли, которые любит мама? — спросила Сонджа, разглядывая продолговатые груды высушенных морских растений, сложенных, как ткань, разделенных рядами по качеству и цене.

Торговка прищурилась, а затем завернула большую порцию морских водорослей для Сонджи. Девушка подсчитала монеты, затем приняла покупку двумя руками.

— Сколько постояльцев теперь у твоей матери?

— Шесть. — Краем глаза Сонджа видела, что тот человек разговаривал с другим брокером, но все еще смотрел в ее сторону. — Она очень занята.

— Конечно! Сонджа, жизнь женщины — это бесконечная работа и страдания. Страдания, а затем еще большие страдания! Лучше ожидать их заранее. Ты становишься женщиной, поэтому тебе следует это понимать. Мужчина, за которого женщина выходит замуж, полностью определяет качество ее жизни. Хороший человек — достойная жизнь, а плохой человек — проклятая жизнь, но в любом случае женщину всегда ждут страдания и тяжелый труд. Никто не будет заботиться о бедной женщине, кроме нее самой.

Госпожа Чон погладила себя по животу, который вечно распирали газы, и обернулась к новому клиенту, позволяя Сондже вернуться домой.

За ужином братья Чон упоминали Ко Хансо, который только что купил весь их улов.

— Для брокера он неплохой человек, — заметил Компо. — Я предпочитаю такого умного, который не мается глупостями. Ко не торгуется. Он сразу называет цену, достаточно честную. Не думаю, что он пытается всех надуть, как делают другие, и отказать ему невозможно.

Затем Фатсо добавил, что поставщик льда сказал ему, что рыбный брокер из Чеджу должен быть невообразимо богатым. Он приезжал в Пусан только на три ночи в неделю, а жил в Осаке и Сеуле. Все звали его Босс.

Ко Хансо казался вездесущим. Когда бы Сонджа ни приходила на рынок, он появлялся и не скрывал своего интереса к девушке. Хотя она пыталась игнорировать его взгляды и заниматься делами, она чувствовала, как жар приливал к лицу в его присутствии. Через неделю он заговорил с ней. Сонджа только что покончила с покупками и шла одна в направлении парома.

— Молодая госпожа, что вы готовите на ужин в пансионе сегодня вечером?

Они оказались наедине, но не слишком далеко от суеты рынка. Она быстро взглянула на него и пошла дальше, не отвечая. Ее сердце стучало от страха, и она надеялась, что он не пойдет следом за ней. На пароме она попыталась вспомнить, как звучал его голос; голос сильного человека, который хотел казаться мягким. У него был легкий говор уроженца Чеджу, он тянул некоторые гласные; в Пусане говорили иначе. Он забавно произнес слово «ужин», она даже не сразу поняла, что он сказал.

На следующий день Хансо догнал ее, когда она направлялась домой.

— Почему ты не замужем? Ты достаточно взрослая.

Сонджа ускорила шаги и снова ушла. Он не последовал за ней. И хотя она не отвечала, Хансо не оставлял попыток заговорить с ней. Его не отталкивало ее тихое молчание; если бы она стала кокетничать с ним, он счел бы ее обычной. Ему нравился ее облик: блестящие волосы, заплетенные в косы, полная грудь, обтянутая белой накрахмаленной блузкой, длинный аккуратно завязанный пояс и ноги, ступавшие быстро и уверенно. Крепкие руки Сонджи привыкли к работе; они не были мягкими, нежными руками девушки из чайного дома или тонкими, бледными руками высокорожденной. Ее красивое тело была плотным и округлым, а верхнюю часть рук прикрывали белые рукава, отчего та казалась манящей и нежной. Потаенность ее тела возбуждала его; он жаждал увидеть ее обнаженную кожу. Она не походила ни на дочь богача, ни на дочь бедняка, в этой девушке чувствовалось нечто отличное от всех, особая целеустремленность.

Хансо узнал, кто она и где живет. За покупками она приходила на рынок каждый день. Он знал, в какое время может встретить ее.

Шла вторая неделя июня. Сонджа завершила ежедневные покупки и шла домой с нагруженными корзинами в обеих руках, удерживая груз на сгибе локтя. Три японских старшеклассника в форменных пиджаках нараспашку направлялись в гавань на рыбалку. Слишком жарко было сидеть смирно в школе, и они решили прогулять уроки. Заметив Сонджу на пути к парому в Йонгдо, хихикающие парни окружили ее, и один, худой и бледный, самый высокий из троих, выхватил из ее корзины одну из длинных желтых дынь. Он перебросил добычу над головой Сонджи своим друзьям.

Подобные инциденты часто происходили на материке. Японские школьники и студенты дразнили корейских детей, изредка случалось и обратное. Корейским малышам внушали, что они никогда не должны ходить в одиночку, но Сондже уже исполнилось шестнадцать, и она была сильной. Она предположила, что эти японцы приняли ее за девочку помладше, и потому попыталась держаться посолиднее. Сонджа огляделась, но никто не смотрел на них. Паромщик был занят разговором с двумя другими мужчинами, а торговки во внешних рядах рынка — своими делами.

— Отдайте немедленно, — сказала она ровным голосом и протянула правую руку.

Корзина на сгибе локтя мешала ей сохранять равновесие. Она посмотрела прямо на тощего парня, который был на голову выше ее.

Школьники смеялись и продолжали болтать по-японски, и Сонджа не могла понять их. Двое мальчишек перебрасывали желтую дыню туда-сюда, а третий стал рыться в корзине на ее левой руке, так что девушка боялась уронить ее. Ребята были ее возраста или чуть младше, но физически крепкие и исполненные кипучей энергии, что делало их непредсказуемыми. Третий парнишка, самый маленький, вытащил бычьи хвосты со дна корзины.

— Йобо едят собак, а теперь еще и крадут пищу у собак! Такие девчонки, как ты, грызут кости? Ты, глупая сука.

Сонджа попыталась выхватить у мальчишки суповые кости. Единственное слово, которое она понимала наверняка, было йобо, что обычно означало «дорогой», но также служило презрительным эпитетом, используемым японцами по отношению к корейцам. Японец понюхал кость и скривился.

— Отвратительно! Как эти йобо жрут такое дерьмо?

— Эй, это дорого! Верни! — воскликнула Сонджа, не в силах сдержать слезы.

— Что? Я тебя не понимаю, тупая кореянка. Почему ты не можешь говорить по-японски? Все верноподданные императора должны говорить по-японски! Ты не предательница?

Высокий парень не заинтересовался игрой товарищей. Он оценивающе разглядывал грудь Сонджи.

— А у йобо по-настоящему большие сиськи. Японские девушки хрупкие, а не такие, как эти потаскушки.

Испуганная Сонджа решила забыть о продуктах и уйти поскорее на паром, но наглецы окружили ее и не пропускали.

— Дай сжать дыни, — высокий парень схватил ее левую грудь правой рукой. — Очень спелая и сочная. Хочешь, укушу? — Он широко раскрыл рот и наклонился к ее груди.

Самый мелкий из парней крепко держал ее тяжелую корзину, и она не могла двигаться, а затем он скрутил ее правый сосок указательным и большим пальцами.

Третий мальчик предложил:

— Давайте отведем ее куда-нибудь и посмотрим, что там внизу, под длинной юбкой. Ну ее, эту рыбалку! Такая добыча получше.

Высокий выразительно покачал бедрами в ее направлении.

— Хочешь попробовать на вкус моего угря?

— Отпустите меня. Я буду кричать, — сказала Сонджа, но горло перехватывало от ужаса.

А потом она увидела мужчину за спиной высокого школьника.

Хансо схватил парня за короткие волосы на затылке одной рукой, а другой зажал ему рот.

— Подойдите ближе, — прошипел он, обращаясь к остальным. Надо признать к чести школьников, они не бросили друга, чьи глаза были широко открыты от страха.

— Сукины дети, вы должны сдохнуть, — произнес он на отличном японском сленге. — Если вы еще раз побеспокоите эту даму или я просто замечу ваши уродливые рожи в этом районе, я вас убью. Я позабочусь о том, чтобы вас самих и ваши семьи убили самые известные японские киллеры из числа моих знакомых, и никто никогда не узнает, как вы умерли. В Японии ваши родители были ничтожествами, поэтому вам пришлось поселиться здесь. Не забивайте себе головы дурацкими идеями, что вы лучше, чем эти люди. — Хансо улыбался, когда говорил все это. — Я могу убить его прямо сейчас, и никто пальцем не пошевелит, чтобы помешать мне, но это было бы слишком легко. Стоит мне пожелать, вас поймают, подвергнут пыткам, а затем прикончат. Сегодня я предупреждаю вас, потому что в хорошем настроении и не хочу огорчать эту молодую даму.

Двое школьников молчали, наблюдая, как глаза их друга вылезают из орбит, а мужчина в костюме цвета слоновой кости и кожаных белых ботинках все сильнее тянул его за волосы. Парень даже не пытался кричать, потому что чувствовал ужасающую силу этого странного человека. Мужчина говорил, как настоящий японец, но, судя по его действиям, был корейцем. Они не знали, кто он, но не сомневались в серьезности его угроз.

— А теперь извиняйтесь, вы, куски дерьма, — приказал Хансо мальчишкам.

— Нам очень жаль, — они поклонились, как это принято у японцев.

Сонджа смотрела на школьников, не зная, что делать.

Они снова поклонились, и Хансо немного ослабил хватку. Потом он обернулся к Сондже и улыбнулся.

— Они сказали, что сожалеют. На японском, конечно. Хотите, чтобы они извинились и на корейском языке? Я могу заставить их сделать это. Если захотите, они напишут извинения на бумаге.

Сонджа покачала головой. Высокий парень заплакал.

— Хотите, я сброшу их в море?

Он шутил, но Сонджа не могла улыбаться. Она смогла лишь покачать головой. Мальчики могли утащить ее куда-то, и никто не увидел бы их. Почему Ко Хансо не боялся их родителей? Японский старшеклассник или студент способен был создать немало неприятностей для взрослого корейца, думала она. Почему он не беспокоится об этом? И Сонджа вдруг заплакала.

— Все в порядке, — тихо сказал ей Хансо и отпустил высокого школьника.

Двое других торопливо положили дыню и куски хвостов обратно в корзины.

— Нам очень жаль, — повторили они, низко кланяясь.

— Никогда больше не приходите сюда. Вы понимаете, тупоголовые? — сказал Хансо по-японски, улыбаясь, чтобы Сонджа не поняла, что он угрожает.

Мальчики снова поклонились. Высокий немного описался. Они пошли в сторону города. Сонджа опустила корзины на землю и всхлипнула. Хансо осторожно потрепал ее по плечу.

— Ты живешь в Йонгдо?

Она кивнула.

— Твоя мать владеет пансионом?

— Да, господин.

— Я отвезу тебя домой.

Она покачала головой.

— Я и так доставила вам беспокойство. Я могу добраться домой сама. — Сонджа не решалась поднять голову.

— Послушай, ты должна быть осторожна, не следует путешествовать в одиночку или выходить из дома поздно вечером. Если идешь на рынок самостоятельно, держись главной дороги. Всегда оставайся среди людей. Сейчас они ищут девушек.

Она не понимала, о чем он говорит.

— Колониальное правительство. Они отправляют девушек в Китай, для солдат. Не ходи ни с кем, если тебя позовут. Это может быть какой-то кореец, женщина или мужчина, они будут обещать хорошую работу в Китае или Японии. Это может быть даже кто-то из знакомых. Будь осторожнее, и я не имею в виду этих глупых мальчишек. Они просто скверные дети. Но даже они могут причинить боль, если ты не будешь осторожна. Понимаешь?

Сонджа не искала работу, и она не понимала, почему он рассказывал ей об этом. Никто не предлагал ей работу вдали от дома. И она никогда не оставит мать, но он был прав. Женщину так легко опозорить. Она слышала, что знатные девушки прятали серебряные ножи в блузках, чтобы защитить себя или совершить самоубийство, если будут обесчещены. Хансо протянул ей носовой платок, и она вытерла лицо.

— Тебе пора домой. Твоя мать будет волноваться.

Хансо проводил ее до парома. Сонджа поставила корзины на пол и села. Кроме нее, было только два других пассажира. Сонджа поклонилась. Ко Хансо снова наблюдал за ней, но на этот раз выражение его лица было другим; он выглядел обеспокоенным. Когда паром отошел от берега, она поняла, что не поблагодарила его.

### 5

Когда Ко Хансо провожал ее до парома, у Сонджи появилась возможность присмотреться к нему, не отвлекаясь. Она даже могла почувствовать его запах — ментоловый аромат помады, с помощью которой он аккуратно укладывал черные волосы. У Хансо были широкие плечи, плотный сильный торс крупного мужчины и не слишком длинные ноги, но приземистым его никто бы не назвал. Вероятно, Хансо был ровесником ее матери, а той исполнилось тридцать шесть лет. Загорелый лоб его прорезали первые морщины, а на острых скулах проступали бледные коричневатые пятна и веснушки. Узкий нос с горбинкой придавал ему сходство с японцами, а вокруг ноздрей можно было заметить сеточку тонких разорванных капилляров. Темные глаза казались скорее черными, чем карими, они поглощали свет, как будто терявшийся в глубоком туннеле, и когда он смотрел на нее, Сонджа испытывала непривычное и тревожное ощущение в животе. Костюм Хансо, сшитый в западном стиле, поражал элегантностью и чистотой; в отличие от одежды постояльцев пансиона, он не пах трудовым потом или морем.

На следующий рыночный день она заметила его среди брокеров и подождала, пока он тоже не увидел ее. Она поклонилась ему, и Хансо слегка кивнул, а затем вернулся к своим делам. Сонджа отправилась за покупками, но когда пошла к парому, он догнал ее.

— У тебя есть время? — спросил он.

Она расширила глаза. Что он имел в виду?

— Просто поговорить, — ответил он на ее невысказанный вопрос.

Сонджа всю свою жизнь провела среди людей. Она никого не боялась и не испытывала неловкости при посторонних, но рядом с ним не находила нужных слов. Ей было трудно в его присутствии. Сонджа сглотнула и решила говорить с ним так же, как с постояльцами; ей шестнадцать лет, она уже не робкий ребенок.

— Спасибо за вашу помощь.

— Не за что.

— Я должна была сказать это раньше. Спасибо.

— Я хочу поговорить с тобой. Не здесь.

— Где? — Она тут же подумала, что нужно было спросить — почему.

— Я приду на пляж позади твоего дома. Рядом с большими черными скалами — во время отлива. Вы там в бухте стираете. — Он словно хотел показать ей, что кое-что знал ее жизни. — Ты сможешь прийти одна?

Сонджа посмотрела на свои корзины с покупками. Она не знала, что сказать ему, но хотела говорить с ним еще. Однако ее мать никогда бы не разрешила этого.

— Ты сможешь прийти туда завтра утром? Примерно в это же время?

— Я не знаю.

— Лучше днем?

— После того, как жильцы уйдут на дневную работу. — Она сама удивилась, что сказала это, и лишь голос ее слегка дрогнул.

Он ждал ее у черных скал, читая газету. Море было синее обычного, и длинные тонкие облака казались необычайно бледными — зато все остальное выглядело более ярким. Уголки его газеты дрожали на ветру, и он крепко удерживал их, но, заметив, что Сонджа идет к нему, сложил газету и засунул ее под мышку. Он не пошел навстречу Сондже, так что она сама приблизилась к нему. Она шла твердым шагом, удерживая на голове большой узел грязной одежды.

— Господин, — сказала она, стараясь не показывать страх.

Она не могла поклониться, поэтому подняла руки, чтобы снять узел с головы, но Хансо быстро шагнул вперед и помог ей избавиться от груза. Она распрямилась, когда он положил белье на сухие камни.

— Спасибо, господин.

— Называй меня оппа.[6] У тебя нет брата, а у меня нет сестры. Ты можешь быть моей сестрой.

Сонджа не ответила.

— Тут хорошо, — Хансо обвел взглядом скопление низких волн посреди моря, уходящих до горизонта. — Не так красиво, как в Чеджу, но похоже. Ты и я с островов. Когда-нибудь ты поймешь, что люди с островов особенные. В нас больше свободы.

Ей нравился его голос — мужской, уверенный голос, чуть печальный.

— Ты, наверное, провела здесь всю свою жизнь.

— Да, — сказала она. — Это мой дом.

— Дом, — задумчиво произнес он. — Мой отец растил апельсины в Чеджу. Мы с ним переехали в Осаку, когда мне было двенадцать. Я не думаю о Чеджу, как о своем доме. Моя мать умерла, когда я был маленьким.

Он не сказал ей тогда, что она напоминала ему родственниц по материнской линии: глазами и широким лбом.

— Много стирки. Когда-то я стирал для отца и для себя. Ненавидел это занятие. Одно из величайших преимуществ богатства — возможность передать свою одежду на стирку кому-то другому, и приготовление еды тоже.

Сонджа стирала едва ли не с тех пор, как научилась ходить. Она вообще не задумывалась о том, хочет или не хочет стирать. Гладить было намного сложнее.

— О чем ты думаешь, когда занимаешься стиркой?

Хансо знал все, что нужно знать об обычных девушках, но эта отличалась от других. Он привык задавать много вопросов, чтобы понять чужой склад ума. Большинство людей высказывает свои мысли, а потом подтверждает их действиями. Гораздо чаще люди говорили правду, чем лгали. И мало кто лгал умело. Его сильнее всего удручало, что один человек почти не отличался от другого. Он предпочитал умных женщин безмолвным и покорным, а трудолюбивых — ленивым.

— Когда я был мальчиком, у нас с отцом было по одному комплекту одежды, поэтому, когда я стирал наши вещи, приходилось сушить их ночью и утром надевать еще сырые. Однажды, лет в десять или одиннадцать, я положил мокрую одежду возле печи, чтобы просохла быстрее, а сам пошел готовить ужин. Варил ячменную кашу, и ее надо было постоянно помешивать в горшке, иначе она пригорала на дне, и пока я мешал кашу, прожег большую дыру в рукаве отцовской рубахи. Меня так ругали! — Хансо рассмеялся, вспоминая, как отец кричал: «Голова как пустая тыква! Негодный идиот, а не сын!» — Отец пропивал все, что зарабатывал, и никогда не винил себя в том, что не мог обеспечить сносную жизнь себе и сыну, который добывал еду охотой и мелкими кражами.

Сонджа и представить не могла, что такой человек, как Ко Хансо, когда-то стирал собственную одежду. Его костюмы были слишком дорогими и красивыми. Она видела на нем несколько разных белых костюмов и стильных белых туфель. Она ни разу не видела так роскошно одетого человека.

Ей было что сказать.

— Когда я стираю одежду, я думаю о том, чтобы сделать это хорошо. Это одна из обязанностей, которые мне нравятся, потому что я привожу что-то в состояние лучшее, чем прежде. Это не разбитый горшок, который придется выбросить.

Он улыбнулся.

— Я давно хотел побыть с тобой.

Она снова хотела спросить, почему, но подумала, что причины не имели никакого значения.

— У тебя хорошее лицо, — сказал он. — Честное.

Торговки на рынке говорили ей нечто подобное. Сонджа не умела торговаться и даже не пыталась научиться этому. Однако сегодня утром она не сказала матери, что встречается с Ко Хансо. Она даже не рассказала ей о том неприятном происшествии с японскими школьниками. Накануне она сказала Тукхи, вместе с которой занималась стиркой, что сделает все сама, и служанка была вне себя от радости.

— У тебя есть возлюбленный? — спросил он.

Ее щеки вспыхнули.

— Нет.

Хансо улыбнулся.

— Тебе уже семнадцать. Мне тридцать четыре. Я в два раза старше тебя. Я стану твоим старшим братом и твоим другом, Хансо-оппа. Хочешь этого?

Сонджа посмотрела в его черные глаза и подумала, что она ничего не хотела больше, с тех пор как мечтала о выздоровлении отца. Впрочем, не было дня, когда она не думала о своем отце.

— Когда ты приходишь сюда стирать?

— Раз в три дня.

— В это время?

Она кивнула. Сонджа глубоко дышала, ее легкие и сердце горели от ожидания и удивления. Она всегда любила этот пляж — бесконечный простор бледно-зеленой и голубой воды, пляж из крошечной белой гальки, обрамлявший черные скалы, отделявшие воду от каменистого берега. Здесь царили тишина, безопасность и покой. Сюда почти никто не приходил, но теперь она уже никогда не будет смотреть на это место прежними глазами.

Хансо поднял гладкий плоский камень с тонкими серыми прожилками, лежавший возле ее ноги. Из кармана он достал кусок белого мела, которым делал отметки на контейнерах с рыбой, теперь он написал X на камне. Потом он присел и осмотрел крупные скалы вокруг, в одной из них, высотой со скамейку, нашел сухую щель.

— Если я приду сюда, а тебя не будет, и мне нужно будет вернуться к работе, я оставлю этот камень вот тут, в трещине скалы, чтобы ты знала: я приходил. Если ты здесь, а я нет, оставь этот камень для меня, я буду знать, что ты приходила. — Он похлопал ее по руке и улыбнулся. — Сонджа, мне пора идти. Увидимся позже, хорошо?

Она смотрела, как он уходит, а потом присела на корточки и развязала узел с одеждой, чтобы начать стирку. Она взяла грязную рубашку и замочила ее в прохладной воде. Все казалось теперь другим.

Три дня спустя она увидела его снова. Ничего не стоило убедить сестер-служанок, что она хочет постирать все сама. Он снова ждал ее у скал, читая газету. На нем была светлая шляпа с черной лентой. Выглядел он поразительно элегантно. Он вел себя непринужденно, как будто встреча с ней на пляже была чем-то обычным, хотя Сонджа ужасно боялась, что их обнаружит мать. Она чувствовала себя виноватой, что не рассказала ей или Пукхи и Тукхи о нем. Сидя на черной скале, Хансо и Сонджа беседовали полчаса или около того, и он задавал ей странные вопросы: «О чем ты думаешь, когда царит тишина, а ты не занята работой?»

Но она не бывала ничем не занятой. В доме всегда было много работы; Сонджа не могла припомнить времени, когда мать давала ей бездельничать. Сказав ему, что всегда занята, она сразу поняла, что это не совсем так. Иногда она работала, но сама работа была легкой и не требовала внимания. Она могла чистить картофель или мыть полы, не задумываясь о том, что делает, и в последнее время она в такие минуты думала о нем, но как сказать это?

Перед тем как уйти, он спросил ее, кого она считает хорошим другом, и она ответила — его, потому что он помог ей, когда она оказалась в беде. Он улыбнулся и погладил ее по волосам. Раз в несколько дней они встречались в бухте, и Сонджа старалась быстрее справляться со стиркой и домашней работой, чтобы никто не заметил, как она проводит время на пляже или на рынке.

Прежде чем пересечь порог кухни, чтобы пойти на рынок или пляж, Сонджа проверяла свое отражение в полированной металлической крышке для горшка, поправляя тугую косу, заплетенную еще с утра. Сонджа понятия не имела, как выглядеть прелестной или привлекательной для мужчины, тем более — для такого важного человека, как Ко Хансо, так что пыталась, по крайней мере, быть чистой и аккуратной.

Чем дольше она с ним встречалась, тем больше места занимал он в ее мыслях. Его рассказы заполняли ее голову людьми и местами, о которых она раньше не слышала. Он жил в Осаке — крупном портовом городе Японии, где, по его словам, можно было найти все, что захочется, если у тебя есть деньги, и где почти в каждом доме было электрическое освещение и нагреватели, которые зимой делали пол теплым. Он рассказывал, что в Токио еще больше людей, чем в Сеуле — там полно магазинов, ресторанов, театров. Он бывал в Маньчжурии и Пхеньяне. Он описывал эти места и говорил, что однажды она поедет туда вместе с ним, но она не могла понять, как это произойдет. Она не возражала, потому что ей нравилась мечта про путешествия с ним, про возможность быть с ним дольше, чем несколько минут, проведенных в бухте. Из поездок он привозил ей конфеты в красивых цветных фантиках и сладкое печенье. Он разворачивал конфеты и клал одну из них ей в рот, будто она была ребенком. Она никогда не пробовала такие вкусные лакомства — твердые ярко-розовые леденцы из Америки, песочное печенье из Англии. Из осторожности Сонджа выбрасывала обертки за пределами дома: она не хотела, чтобы мать узнала о ее тайне.

Его разговоры и опыт очаровывали девушку: все это было куда увлекательнее, чем приключения рыбаков или рабочих, которые приходили из отдаленных мест. Но в ее отношениях с Хансо было еще что-то новое и мощное, чего она никогда не переживала. До встречи с ним Сонджа никогда не рассказывала о забавных привычках постояльцев, о разговорах с сестрами Пукхи и Тукхи, о рассказах матери, воспоминаниях об отце, о себе самой. И впервые она могла спросить о том, какова жизнь за пределами Йондо и Пусана.

Хансо очень хотелось услышать о том, что произошло с ней за день; он хотел знать даже, о чем она мечтала. Иногда, когда она не знала, как справиться с чем-то или кем-то, он говорил ей, как ей следует поступать; он умел решать проблемы. Они никогда не говорили о матери Сонджи.

На рынке ей казалось странным, как он ведет дела, там он выглядел совсем другим человеком, чем наедине с ней. Он был ее другом, ее старшим братом, тем, кто снимает тяжелый узел с вещами для стирки с ее головы. «Как изящно ты это делаешь», — говорил он, восхищаясь тем, как прямо держала она голову. Однажды он коснулся задней части ее шеи обеими руками — твердыми и сильными, и она вздрогнула, потрясенная тем, каким острым было ощущение от его прикосновения.

Она все время хотела видеть его. С кем еще он говорил, кому задавал вопросы? Что делал по вечерам, когда она была дома, обслуживая постояльцев, полируя низкие обеденные столы, или когда спала рядом с матерью? Она не решалась спросить его об этом, и только снова и снова задавала эти вопросы себе.

В течение трех месяцев они встречались в бухте, постепенно привыкая друг к другу. Когда наступила осень, возле моря стало холодно, но Сонджа не обращала внимания на студеный воздух.

В начале сентября пять дней подряд шел дождь, и когда наконец, небо очистилось, Чанджин попросила Сонджу собрать грибы в лесу Тэджондэ. Сонджа любила собирать грибы, а поскольку она как раз намеревалась встретиться с Хансо на пляже, у нее голова кружилась от возможности рассказать ему о переменах в привычном течении жизни. Он часто путешествовал и видел новые места; а она впервые за время их знакомства делала нечто, отличное от обычной рутины.

Она взволнованно поделилась с ним своими планами: следующим утром, сразу после завтрака, отправиться за грибами, и Хансо некоторое время молчал и задумчиво смотрел на нее.

— Твой Хансо-оппа умеет находить грибы и дикие корни. Я много знаю о съедобных и несъедобных грибах. Мальчиком я часами разыскивал корни и грибы. Весной я бы поискал папоротник и высушил его. Раньше я ловил кроликов на ужин. Однажды из рогатки подбил пару фазанов — в первый раз за много дней подряд у нас было мясо. Отец так обрадовался! — Лицо Хансо смягчилось. — Мы можем пойти вместе. Сколько времени у тебя на сбор грибов? — спросил он.

— Ты хочешь пойти со мной?

Одно дело было говорить с ним два раза в неделю в течение получаса, но провести с ним почти весь день — такое она и представить себе не могла. Что произойдет, если кто-то увидит их вместе? К лицу Сонджи прилил жар. Что ей делать?

— Я встречу тебя здесь. Мне лучше сейчас вернуться на рынок, — Хансо улыбнулся по-особому, как будто он снова был мальчиком, глаза его сияли. — Мы соберем огромную кучу грибов. Это я умею.

Они пошли по внешнему периметру острова, где никто не мог увидеть их. Береговая линия казалась прекраснее, чем когда-либо. Когда они подошли к лесу, расположенному на противоположной стороне острова, огромные сосны, ели и клены, пестревшие золотым и красным, словно наряженные в праздничные одежды, будто поприветствовали их. Хансо рассказывал ей о жизни в Осаке. Он уверял, что не надо демонизировать японцев. В данный момент они победили корейцев и, конечно же, никто не любит проигрывать. Но если корейцы прекратят ссориться друг с другом, то смогут разбить японцев — и тогда они начнут и сами действовать с не меньшей жестокостью.

— Дурные люди есть повсюду. От них не приходится ждать ничего хорошего. Хочешь увидеть очень плохого человека? Обеспечь обычному человеку успех, превышающий пределы его воображения. И тогда увидишь, насколько он хорош — именно предоставив ему возможность делать все, что захочет.

Сонджа кивнула, пытаясь запомнить каждое его слово, представить все, о чем он рассказывает, понять его слова. Она бережно хранила в памяти его истории, как хранят найденное на пляже окатанное морем стекло и розовые камушки; его слова удивляли ее, потому что он брал ее за руку и показывал нечто новое, незабываемое.

Конечно, многое оставалось для нее непонятным, и ей трудно было разобраться со всем потоком образов и мыслей. Тем не менее она впитывала все, забивая голову, как набивала свиную кишку кровью и требухой для приготовления колбасы. Она изо всех сил старалась понять его, потому что не хотела, чтобы он считал ее глупой и невежественной. Сонджа не умела читать ни на корейском, ни на японском. Отец научил ее сложению и вычитанию, чтобы она могла считать деньги, но на этом ее обучение закончилось. Ни она, ни ее мать не смогли бы даже написать свои имена.

Хансо принес с собой большой платок, чтобы собирать в него грибы. Совместный поход приводил его в явный восторг, и от этого она сама чувствовала себя гораздо лучше, но все еще беспокоилась, что кто-то их увидит. Никто не знал об их дружбе. Мужчины и женщины не могут вот так дружить, если они не помолвлены. Он никогда не упоминал о браке, и если бы вообще хотел жениться на ней, ему надо было сперва говорить с ее матерью, но он этого не сделал. После единственного вопроса о том, есть ли у нее возлюбленный, заданного тремя месяцами раньше, он никогда больше не возвращался к этой теме. Она старалась не думать о нем и других женщинах. Ему ничего не стоило найти девушку, и его интерес к ней порой казался ей самой очень странным.

Долгая прогулка до леса показалась ей совсем непродолжительной, и когда они вошли под сень деревьев, то словно остались одни на свете; ощущение было сильнее, чем в бухте, ведь теперь их отделяли от людей не скалы и не просторы сине-зеленой воды, а огромные деревья. Она услышала птиц и взглянула вверх, чтобы увидеть их. И тогда заметила, что в глазах Хансо стояли слезы.

— Оппа, ты в порядке?

Он кивнул. Всю дорогу он говорил о путешествиях и работе, но при виде ярких многоцветных листьев и массивных стволов Хансо замолчал. Он положил правую руку ей на спину и коснулся ее косы. Потом он погладил ее по спине и осторожно убрал ладонь.

Хансо не был в лесу с детства — точнее, с тех пор, как стал угрюмым подростком, научившимся воровству у самых опытных уличных карманников Осаки. До переезда в Японию его святилищем были лесистые горы Чеджу, где он знал каждое дерево на склонах вулкана Халла-Сан. Он вспомнил оленят со стройными ногами и мелкими, почти кокетливыми шагами. Вспомнил густой аромат апельсинового цветения, хотя в лесу Йондо не было ни оленей, ни апельсинов.

— Пойдем, — сказал он, двинувшись вперед, и Сонджа последовала за ним; через десяток шагов он остановился, чтобы аккуратно срезать гриб. — Наш первый, — сказал он, слезы его уже высохли.

Хансо не солгал, он и вправду был мастером по поиску грибов, а еще он нашел для нее множество съедобных корней, объяснив, как их готовить.

— Когда голоден, узнаешь, что можно съесть, а что нельзя. — Он рассмеялся. — Мне не нравится голод. Итак, где твое место? Куда идем?

— В нескольких минутах отсюда, там моя мать собирала грибы еще в детстве. Она жила на этой стороне острова.

— Твоя корзина недостаточно велика. Надо было взять две, тогда насушила бы много грибов на всю зиму! Возможно, тебе придется вернуться завтра.

Сонджа улыбнулась ему:

— Но, оппа, ты даже не видел этого места!

Когда они достигли заветного места, которое показала ей мать, оно было буквально покрыто ковром коричневых шляпок — ее отец обожал такие грибы.

Хансо рассмеялся, он был доволен.

— Вот видишь? Надо было взять с собой что-нибудь на ужин. В следующий раз давай поедим здесь. Собирать тут грибы слишком легко!

Он собирал грибы горстями и бросал в корзину, стоявшую на земле между ними. Когда она была заполнена, он собрал еще грибов в свой платок, а потом она развязала фартук, и они быстро заполнили и его.

— Не знаю, как я отнесу все это домой, — сказала она. — Я пожадничала.

— Ты недостаточно жадная.

Хансо подошел совсем близко. Она чувствовала запах его мыла и аромат трав, исходивший от его воска для волос. Он был чисто выбрит и красив. Ей нравилась белизна его одежды. Почему все это так важно? Мужчины в пансионе всегда были грязными. Их работа пачкала все вещи, и никакая стирка не могла полностью изгнать запах рыбы из их рубашек и штанов. Отец учил ее не судить людей на основании того, что они носят, это не имеет никакого отношения к сердцу и характеру человека. Она глубоко вдохнула, и запах Хансо смешался с ароматами леса.

Руки Хансо скользнули под ее короткую традиционную блузку, но она не остановила его. Он развязал длинный пояс, удерживавший ее блузку, и та распахнулась. Сонджа тихо заплакала, и он притянул ее к себе и удержал, чуть покачивая, пока она не успокоилась. Потом он нежно опустил ее на землю.

— Оппа с тобой. Все в порядке. Все в порядке.

Он крепко держал ее за ягодицы все время, и хотя пытался оградить ее кожу от веток и листьев, кусочки леса красными рубцами отпечатались на задней стороне ее ног. Когда они разошлись, он воспользовался своим носовым платком, чтобы очистить ее от крови.

— У тебя красивое тело. Полное сока, как созревший плод.

Сонджа ничего не могла сказать. В то время как он двигался внутри нее, делая то, что ей доводилось видеть при совокуплении свиней и лошадей, она была ошеломлена тем, насколько резкой и яркой была боль, и испытала облегчение, когда боль утихла. Они поднялись с ковра желтых и красных листьев, Хансо помог девушке привести в порядок нижнее белье, а потом одел ее.

— Дорогая моя девочка, — произнес он, когда они снова сделали это.

### 6

Хансо отправился в Японию по делам. Он пообещал ей сюрприз, когда вернется. Сонджа думала, что разговор о браке — всего лишь вопрос времени. Она принадлежала ему и хотела быть его женой. Она не хотела оставлять мать, но если придется переехать в Осаку, чтобы быть с ним, она это сделает. Целыми днями она размышляла о том, что он делает в данный момент. Придумывая его жизнь вдали от нее, она чувствовала, что становится частью чего-то иного, большого, находящегося за пределами Йондогу, за пределами Пусана, и даже за пределами Кореи. Как случилось, что она жила много лет, ничего и никого не зная, кроме отца и матери? Девушка создана, чтобы выйти замуж, рожать детей, и когда очередная менструация не наступила, Сонджа обрадовалась, что подарит ему ребенка. Она считала дни до его возвращения, и если бы в доме были часы, она бы считала часы и минуты. Наутро в день его возвращения Сонджа поспешила на рынок. Она шла мимо брокеров, пока он не заметил ее и не дал знак о встрече в бухте следующим утром.

Как только постояльцы ушли на работу, Сонджа собрала вещи для стирки и побежала к пляжу, не в силах дождаться момента свидания. Увидев возлюбленного, ожидающего ее возле скал, в элегантном пальто поверх обычного белого костюма, она почувствовала прилив гордости оттого, что такой человек выбрал ее. Обычно она приближалась к нему неспешно, но сегодня нетерпеливо бросилась навстречу.

— Оппа! Ты вернулся!

— Я же говорил, что всегда возвращаюсь. — Он крепко обнял ее.

— Я так рада тебя видеть.

— Как моя девочка?

Она сияла в его присутствии.

— Надеюсь, ты не уедешь в ближайшее время.

— Закрой глаза, — сказал он, и она повиновалась.

Он раскрыл ее правую ладонь и вложил в нее толстый диск из холодного металла.

— Такие же, как у тебя, — прошептала она, открывая глаза.

У Хансо были тяжелые золотые карманные часы из Англии. Те, которые он привез для нее, походили на его собственные, но были сделаны из серебра с позолотой, объяснил он. Как-то раз он научил ее определять время по положению длинной и короткой стрелок. Его часы висели на массивной золотой цепи, пропущенной через петлю пиджака.

— Нажимаешь вот тут, — Хансо надавил на кнопку, и часы открылись, демонстрируя изящный белый циферблат с цифрами.

— Это самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Оппа, спасибо. Огромное спасибо. Откуда у тебя это? — Она понятия не имела о магазинах, где могут продавать такие вещи.

— Если есть деньги, нет ничего невозможного. Я заказал их для тебя из Лондона. Теперь мы будем точно знать, когда встречаемся.

Она была беспредельно счастлива. Хансо погладил ее по щеке и притянул к себе.

— Я хочу тебя увидеть.

Она опустила взгляд и распахнула блузку. Ночью накануне она выкупалась в горячей воде, тщательно растирая тело, пока кожа не покраснела.

Он снял часы с ее руки и пропустил шнурок от ее одежды через петлю на часах.

— В следующий раз, когда буду в Осаке, закажу подходящую цепочку.

Он раскрыл ее грудь и припал к ней губами, всем ртом. Потом поднял ее длинную юбку. Он не так спешил, как в первый раз, когда они занимались любовью. Теперь боль была не такой острой. Сонджа ощущала его нежные прикосновения, силу и жар его тела. Ей нравилось, как менялось его лицо от мрачного до невинного выражения в момент их слияния.

Когда все закончилось, она запахнула блузку. Еще несколько минут, и ему надо будет вернуться на работу, а она займется стиркой.

— Я ношу твоего ребенка.

Его глаза широко распахнулись, он замер.

— Ты уверена?

— Да, я так думаю.

— Хорошо. — Он улыбнулся.

Она улыбнулась ему в ответ, испытывая гордость за то, что они создали вместе.

— Сонджа…

— Оппа? — Она внимательно смотрела в его серьезное лицо.

— У меня есть жена и трое детей. В Осаке.

Сонджа открыла рот, затем закрыла. Она не могла представить его с кем-то другим.

— Я позабочусь о вас, но жениться на тебе не могу. Мой брак уже зарегистрирован в Японии. Если разорвать его, это приведет к неприятным последствиям для работы, — сказал он, нахмурившись. — Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы мы были вместе. Я найду для тебя хороший дом.

— Дом?

— Рядом с твоей матерью. Или, если хочешь, в Пусане. Скоро зима, и мы не сможем встречаться на улице. — Он рассмеялся и приобнял ее, Сонджа вздрогнула.

— Так вот почему ты отправился в Осаку? Чтобы увидеть…

— Я женился очень рано, почти мальчиком. У меня три дочери, — сказал Хансо.

Его дочери не отличались ни умом, ни определенными интересами, но они были милыми и простыми. Одна росла достаточно хорошенькой, чтобы найти ей мужа, две другие были слишком худы, как их нервная мать, которая выглядела хрупкой и постоянно встревоженной.

— Может быть, ты носишь сына? — Он улыбнулся, подумав об этом. — Как ты себя чувствуешь? Хочешь съесть нечто особенное? — Он достал кошелек и вынул стопку иен. — Купи себе все, что захочешь. Понадобится еще ткань для одежды — для тебя и ребенка.

Она уставилась на деньги, но не прикоснулась к ним. Ее руки безвольно висели по бокам. А голос Хансо звучал все взволнованнее.

— Ты чувствуешь перемены? — Он положил руки ей на живот и засмеялся.

Жена Хансо, которая была на два года старше его, уже много лет не была беременна; они редко занимались любовью. Еще год назад, когда он менял любовниц одну за другой, ни одна из них не зачала, поэтому ему и в голову не пришло, что Сонджа может понести от него. Прежде Хансо думал, что найдет для нее небольшой дом еще до наступления зимы, но теперь решил подобрать нечто большее. Девушка была молода и явно плодородна, она сможет родить ему еще детей. Он чувствовал себя счастливым от мысли, что у него будет женщина и дети в Корее. Он уже не так молод, но желание заниматься любовью не уменьшалось с возрастом. В Осаке он не раз мастурбировал, вспоминая о ней. Хансо не верил, что мужчина создан для секса с одной-единственной женщиной; брак казался ему неестественным, но он не мог оставить женщину, которая родила ему детей. Он считал, что мужчине нужны несколько женщин, однако обнаружил, что предпочитает одну эту девушку. Он полюбил крепость ее тела, полноту ее груди и бедер. Ее мягкое лицо успокаивало его, его очаровывали ее невинность и обожание. Хансо казалось, что вся его жизнь изменилась. Не зря говорят, что быть с молодой девушкой для мужчины означает снова почувствовать себя мальчиком. Он вложил деньги в руку Сонджи, но она не взяла их, и купюры упали и рассыпались по камням пляжа. Хансо нагнулся, чтобы собрать их.

— Что ты делаешь? — Он немного повысил голос.

Сонджа отвернулась от него. Он что-то говорил, но она не слушала. Казалось, ее разум не желал больше искать смысла в его словах. Его речь была просто набором звуков, ритмическим шумом. Все превратилось в абсурд. У него жена и три дочери в Японии? Он сказал, что приготовил ей сюрприз, и принес часы, но настоящий сюрприз приготовила ему она, теперь она жалела, что он знал о ребенке. Ничто не наводило ее прежде на мысль, что он «джеби», мужчина, который переходит от одной женщины к другой. Он занимался любовью с женой? Что она знала о мужчинах? Какая была жена? Сонджа хотела узнать о ней. Была ли она красивой? Сонджа больше не могла смотреть на его лицо. Она уставилась на свою белую муслиновую юбку, на ее потрепанный край, остававшийся серым, как бы она ни пыталась его отстирать.

— Сонджа, когда я могу поговорить с твоей матерью? Должны ли мы пойти к ней сейчас? Знает ли она о ребенке?

Упоминание о матери было как пощечина.

— Моя мама?

— Да, ты ей сказала?

— Нет. Нет, не сказала. — Сонджа старалась не думать о матери.

— Я выкуплю пансион для тебя и твоей матери, и вам не придется больше держать постояльцев. Ты сможешь заботиться о ребенке. Мы можем иметь больше детей. Если захочешь, у тебя будет большой дом.

Узел белья у ее ног, казалось, светился на солнце. Там была работа на целый день. Она — глупая крестьянка, которая позволила мужчине взять ее в лесу и использовать ее тело столько, сколько ему хотелось. Но она считала, что он любит ее, поскольку она любила его. Если он не женится на ней, значит, она обычная шлюха, которая опозорена навсегда. Ребенок станет еще одним безымянным ублюдком. Внутри нее рос ребенок, у которого не будет настоящего отца.

— Я больше никогда тебя не увижу, — сказала она.

— Что? — Хансо улыбнулся в недоумении.

Она пожала плечами.

— Если ты когда-нибудь приблизишься ко мне, я убью себя. Возможно, я поступила как шлюха… — Сонджа больше не могла говорить.

Она вспомнила отца: его прекрасные глаза, уродливую губу, сгорбленную фигуру и неровную походку. Закончив долгий рабочий день, он делал для нее кукол из сушеных кукурузных початков и ветвей. Если в кармане оставалась медная монета, он покупал ей лакомство или кусочек красивой ткани для кукол. Хорошо, что он мертв и не увидит, каким грязным существом она стала. Он научил ее уважать себя, а она забыла его завет. Она предала мать и отца, которые так много работали и заботились о ней, как о настоящем сокровище.

— Сонджа, девочка моя, что тебя огорчает? Ничего не изменилось. — Хансо растерялся. — Я буду заботиться о вас с ребенком. У меня есть деньги и время для другой семьи. Я буду выполнять свои обязательства. Я сильно полюбил тебя, сильнее, чем сам ожидал. Мне непросто сказать это, но если бы я только мог, я бы женился на тебе. Ты та, кого я выбрал бы себе в жены по своей воле. Мы с тобой так похожи. Наш ребенок будет очень любимым, но я не могу бросить жену и трех девочек…

— Ты никогда не рассказывал мне о них. Ты заставил меня подумать…

Хансо покачал головой. Девушка никогда не перечила ему, он ни разу не слышал от нее возражений.

— Я больше не увижу тебя, — сказала она.

Он попытался удержать ее, но Сонджа закричала:

— Убирайся от меня, сукин сын! Я не хочу иметь к тебе никакого отношения.

Хансо остановился и посмотрел на нее, не узнавая той, что стояла перед ним. Огонь в ее теле никогда не выражался в словах, и теперь он узнал, что она может быть совсем другой.

— Тебе наплевать на меня. Тебе нет до меня дела. — Сонджа внезапно поняла все про себя. Она ожидала, что Хансо будет относиться к ней так же, как ее родители. Отец и мать предпочли бы, чтобы она имела честную работу, а не стала любовницей богача. — И что ты будешь делать, если ребенок окажется девочкой? Или если она родится, как мой отец? С изуродованной ногой и заячьей губой?

— Так вот почему ты не выходила замуж? — Хансо нахмурился.

Мать Сонджи никогда не подталкивала ее к браку, хотя многие девочки в ее деревне удачно вышли замуж. Никто не приходил к ее матери с предложением отдать ее в жены, и постояльцы, которые флиртовали с ней, никогда не были серьезны. Возможно, именно поэтому, подумала Сонджа. Теперь, когда она беременна, ей стало ясно, что она может родить ребенка, который унаследует уродства ее отца. Каждый год она ухаживала за могилами своих братьев и сестер; мать говорила ей, что некоторые из них родились с дефектами. Хансо ожидал здорового сына, а что, если она не сможет родить такого? Станет ли он заботиться об уродливом ребенке?

— Ты пыталась заставить меня жениться на тебе? Потому что не можешь найти нормального парня? — Едва Хансо произнес эти слова, он сразу осознал их жестокость и несправедливость.

Сонджа схватила узел с бельем и побежала домой.

### 7

Фармацевт Чху полюбил пастора из Пхеньяна и с радостью наблюдал за его выздоровлением. Он посещал Исэка только раз в неделю, и молодой человек казался вполне окрепшим.

— Вы слишком здоровы, чтобы не вставать с постели, — сказал Чху; он сидел рядом с Исэком, лежавшим на кровати, установленной в кладовке.

Пыль, скопившаяся на подоконнике, слегка испачкала белые чулки Чху. Он положил толстое одеяло на плечи Исэка.

— Вам тепло?

— Да. Я обязан вам и аджумони.

— Вы по-прежнему выглядите слишком исхудавшим. — Чху нахмурился. — Я хочу видеть вас поправившимся. Вам не нравится местная еда?

Хозяйка пансиона была явно расстроена таким замечанием.

— Еда замечательная, — запротестовал Исэк. — Я ем гораздо больше, чем заплатил. Еда здесь лучше, чем дома. — Исэк улыбнулся Чанджин и Сондже, которые стояли в коридоре.

Чху склонился к груди Исэка, приложил к ней стетоскоп. Дыхание звучало сильно и ровно, как и неделей ранее. Пастор выглядел неплохо.

— Покашляйте. — Чху задумчиво прислушался. — Есть явное улучшение, но вы проболели большую часть своей жизни. И у вас был туберкулез раньше. Нам нужно быть бдительными.

— Да, но теперь я чувствую себя сильным. Я хотел бы написать в свою церковь в Осаке, чтобы сообщить им о моем приезде. Конечно, если вы думаете, что я смогу путешествовать. Мой брат требовал, чтобы я обязательно предупредил его. — Исэк прикрыл глаза, словно хотел помолиться.

— Перед вашим отъездом из Пхеньяна врач считал, что вы выдержите путь в Осаку?

— Мне сказали, что я могу путешествовать, но доктор и моя мать уговаривали меня не покидать дом. Но я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Да и в Осаке меня ждали.

— Ваш доктор не советовал ехать, но вы все равно поехали. — Чху рассмеялся. — Полагаю, молодых людей не удержать против их воли. Итак, теперь вы хотите снова отправиться в путь, и на этот раз вы ждете моего разрешения, — Чху покачал головой и вздохнул. — Что я могу сказать? Я не могу вас остановить, но думаю, что вам стоит подождать.

— Сколько?

— Не менее двух недель. Возможно, три.

Исэк смущенно взглянул на Чанджин и Сонджу.

— Мне ужасно жаль, что я обременяю вас и подвергаю риску. Слава Богу, никто не заболел.

Чанджин покачала головой. Пастор был образцовым гостем; наблюдая за таким воспитанным человеком, и другие постояльцы стали вести себя лучше. Он своевременно оплачивал счета. Чанджин искренне радовалась, что он так быстро пошел на поправку.

Чху убрал стетоскоп.

— Не советую вам возвращаться домой. Климат здесь лучше для ваших легких, чем на севере, а в Осаке он такой же, как здесь. Зимы в Японии не очень суровые, — сказал Чху.

Исэк кивнул. Климат был серьезной причиной для его родителей дать согласие на его отъезд в Осаку.

— А могу я написать в церковь в Осаке? Моему брату?

— Вы доберетесь кораблем до Симоносеки, а дальше поедете поездом? — спросил Чху, покачивая головой. — Путешествие займет целый день, возможно, даже два.

Исэк кивнул, почувствовав облегчение: фармацевт дал ему надежду, что он вскоре продолжит путь.

— Вы выходили из дома?

— Не дальше двора.

— Ну, теперь можете погулять. Вы должны совершать хорошую прогулку раз или два в день — постепенно удлиняйте их. Вам нужно укрепить ноги. Вы молоды, но провели в постели и в доме почти три месяца. — Фармацевт повернулся к Чанджин: — Посмотрите, сможет ли он дойти до рынка. Но он не должен ходить один. Он может упасть.

Чху откланялся и пообещал вернуться на следующей неделе.

Наутро Исэк закончил чтение Библии и молитвы, позавтракал в передней комнате в одиночестве: прочие жильцы уже ушли на дневную работу. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы отправиться в Осаку, и хотел как следует подготовиться к отъезду. Прежде чем ехать в Японию, он собирался посетить пастора церкви в Пусане, но пока это было непосильной задачей. Исэк до сих пор не связался с ним, опасаясь, что заразит и его. Ноги молодого человека уже слегка окрепли. В своей комнате он занимался гимнастикой, которой научил его старший брат, Самоэль, когда Исэк был еще ребенком.

Чанджин пришла, чтобы убрать посуду. Она принесла ячменный отвар, и Исэк от души поблагодарил ее.

— Я думаю, мне надо погулять. Я могу пойти один, — сказал он с улыбкой. — Я ненадолго. Сегодня утром я чувствую себя очень хорошо.

Чанджин не могла сдержать тревоги. Что произойдет, если он упадет? Район возле пансиона пустынный. А если он отправится в сторону пляжа, и с ним случится несчастный случай? Никто не увидит этого и не сможет помочь.

— Я не думаю, что вы должны идти в одиночестве.

Жильцы были на работе или в городе. Некого попросить сопровождать Исэка на прогулке. Он досадливо прикусил губу. Если он не станет тренировать ноги, путешествие может откладываться до бесконечности.

— Я не хочу создавать вам проблем. — Он помолчал. — У вас много работы, но, возможно, вы сможете ненадолго оторваться от нее…

Его огорчало, что приходится просить женщину сопровождать его, но чувствовал, что сойдет с ума, если сегодня не выйдет из дома.

— Если вы не можете пойти, я пойму. Я совершу очень короткую прогулку в сторону воды. Всего несколько минут.

В детстве он вел жизнь привилегированного инвалида. Учителя и слуги были его первыми спутниками. В хорошую погоду, когда ему не хватало сил, чтобы ходить, слуги или старшие братья носили его на спине. Если врач хотел, чтобы он подышал свежим воздухом, садовник усаживал Исэка в коляску и прогуливался с ним по саду, позволяя ребенку срывать яблоки с нижних ветвей. Исэк отчетливо помнил пьянящий аромат яблок, вес красных плодов в руках, сладкий хруст первого укуса, бледный сок, бежавший по его запястью. Теперь ему казалось, что он снова больной ребенок, который застрял в своей комнате и мечтает увидеть солнечный лучик.

Чанджин сидела, положив на колени маленькие огрубевшие руки и не зная, что сказать. Женщине было неприемлемо гулять с мужчиной, который не являлся членом ее семьи. Чанджин старше, чем он, потому ей нет причин бояться сплетен, но она никогда не ходила рядом с мужчиной, который не был ее отцом или мужем. Он вгляделся в ее обеспокоенное лицо, испытывая чувство вины.

— Вы уже много сделали для меня, а я прошу большего.

Чанджин покачала головой. Она никогда не гуляла по пляжу с мужем. Ноги и спина Хуни причиняли ему сильные боли в течение всей короткой жизни, он не жаловался на это, много работал, но ему не хватало сил на другие занятия. Должно быть, он тоже хотел бегать, как нормальный мальчик, глотать полной грудью соленый воздух, гоняться за чайками, как делал любой ребенок в Йондо.

— Я веду себя эгоистично, — сказал Исэк. — Простите меня.

Он решил попросить о помощи одного из постояльцев, когда те вернутся.

Чанджин встала.

— Вам понадобится пальто, — сказала она.

Тяжелый запах водорослей, пена волн вдоль скалистого пляжа и пустота сине-серого пейзажа, над которым кружили птицы, — все это ошеломляло после долгого пребывания в крошечной комнате. Утреннее солнце припекало голову Исэка. Он никогда не пил вина, но представлял, как крестьяне плясали по праздникам после чрезмерного количества чашек со спиртным.

На пляже Исэк нес свои кожаные ботинки в руках. Он шел упорно, не чувствуя следов болезни. Он не был сильным, но все же чувствовал себя гораздо лучше.

— Спасибо, — сказал он, не глядя в сторону Чанджин, его бледное лицо сияло; он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Чанджин взглянула на улыбающегося молодого человека. Он обладал невинностью, предположила она, своего рода детской непосредственностью. Ей хотелось защитить его.

— Вы так добры.

Она не знала, что делать с его благодарностью. Чанджин чувствовала себя несчастной. У нее не было времени для этой прогулки, сердце ее сжимала тревога.

— Можно задать вам вопрос?

— Да?

— Ваша дочь в порядке?

Чанджин не ответила. Когда они подошли к дальнему концу пляжа, ей казалось, что она очутилась где-то в другом месте, далеко от дома, хотя она не могла бы сказать, где именно. Прогулка с молодым пастором была странной, но его неожиданный вопрос окончательно нарушил ее покой. Что заставило его интересоваться состоянием Сонджи? Вскоре ее округлившийся живот и вправду станет заметным, но пока внешних перемен не видно. Что пастор подумает об этом? И какое это имеет значение?

— Она беременна. — Чанджин произнесла это, понимая, что честность будет правильной.

— Ей, должно быть, трудно, когда муж в отъезде.

— У нее нет мужа.

— А кто отец ребенка?..

— Она не говорит.

Сонджа сказала ей, что этот человек уже женат и имеет детей. Больше Чанджин ничего не знала. И все это было слишком постыдно.

— Так случается.

— Не знаю, что с ней теперь будет. Ее жизнь разрушена. Ей и так трудно было найти жениха, но теперь…

Он не понимал.

— Дефекты моего мужа. Люди не хотят таких детей.

— Ясно.

— Трудно быть незамужней женщиной, но родить ребенка без мужа… соседи никогда не поймут, станут осуждать ее. И что будет с этим ребенком? Мы даже не сможем зарегистрировать его под нашим именем, — Чанджин никогда не говорила так свободно с посторонним человеком.

Она продолжала идти, но теперь медленнее. Она искала способ решить проблему, но не находила ответа. Ее незамужние сестры не могли ей помочь, а их отец давно умер. Братьев у нее не было.

Исэк был удивлен, но не слишком. Он сталкивался с подобными ситуациями раньше, в практике церкви. Туда не раз приходили в поисках утешения и прощения.

— Отец ребенка — его нельзя найти?

— Я не знаю. Она не хочет говорить о нем. Я никому не сказала о ее беременности, кроме вас. Ваша задача — давать людям советы, но мы не христиане. Простите меня.

— Вы спасли мне жизнь. Я бы умер, если бы вы меня не приняли, не ухаживали за мной. Вы пошли гораздо дальше обычных услуг хозяина в отношении гостя.

— Мой муж умер от этой болезни. Вы молодой человек. Вы должны прожить долгую жизнь.

Они продолжали идти, но Чанджин не интересовалась тем, что было вокруг. Она уставилась на светло-зеленую воду. Она внезапно устала.

— Знает ли она, что я догадался? Могу я поговорить с ней?

— Вы не шокированы?

— Конечно, нет. Сонджа кажется очень серьезной молодой женщиной; для произошедшего должна быть веская причина. Аджумони, должно быть, вы чувствуете себя ужасно, но ребенок — дар Бога.

Грустное выражение лица Чанджин не изменилось.

— Аджумони, вы верите в Бога?

Она покачала головой.

— Мой муж говорил, что христиане неплохие люди. Некоторые из них были патриотами, боролись за независимость. Так?

— Да, мои учителя в семинарии в Пхеньяне боролись за независимость. Мой старший брат погиб в 1919 году.

— Вы тоже занимаетесь политикой? — Она встревожилась; Хуни говорил, что им следует избегать таких людей, потому что это опасно для всех. — Ваш брат?

— Мой брат Самоэль был пастором. Он привел меня ко Христу. Мой брат был прекрасным человеком. Бесстрашным и добрым.

Чанджин кивнула. Хуни хотел независимости для Кореи, но он считал, что человек должен в первую очередь заботиться о своей семье.

— Мой муж не хотел, чтобы мы следовали за кем-либо, ни за Иисусом, ни за Буддой, ни за императором или даже корейским лидером.

— Я понимаю.

— Происходит так много ужасного.

— Бог управляет всем, но мы не понимаем его мотивов. Иногда мне тоже не нравится происходящее вокруг. Это огорчает.

Чанджин пожала плечами.

Исэк видел, что Чанджин погружена в свои заботы, и ему пришло в голову, что она и ее дочь не могут любить Бога, если совсем не знают Его.

— Мне жаль, что вы страдаете. Я не родитель, но я думаю, что родители часто испытывают боль.

— Я рада, что сегодня у вас была возможность немного погулять, — сказала она.

— Если вы не верите, я понимаю, — сказал он.

— Ваша семья соблюдает все обряды? Вы поминаете покойников?

— Нет. — Исэк улыбнулся. — Никто в нашей семье не поклоняется мертвым. Мы протестанты, наша вера чиста.

— Мой муж считал, что лишние ритуалы не нужны. Он мне так сказал, но я все еще готовлю его любимые блюда и ухаживаю за его могилой. Я делаю это для своих родителей и для его отца и матери тоже. Его родители думали, что это важно. Они были очень добры ко мне. Я очищаю их могилы, и могилы всех моих покойных детей. Я говорю с мертвыми, хотя не верю в призраков. Но это заставляет меня чувствовать себя лучше, словно они все еще рядом. Возможно, именно это и есть Бог. Но если бы Бог был добр, он не допустил бы смерти моих детей. Я не могу в это поверить. Мои дети не сделали ничего плохого.

— Согласен. Они не сделали ничего плохого. — Он задумчиво посмотрел на нее. — Но Бог, который сделал бы все, что мы считали правильным и добрым, не был бы создателем вселенной. Он был бы нашей марионеткой. Он не был бы Богом.

Чанджин почувствовала странное спокойствие.

— Если Сонджа поговорит с вами, наверное, это поможет. Я не знаю, как, но, возможно, станет лучше.

— Я попрошу ее пойти со мной завтра на прогулку.

Чанджин повернула к дому, и Исэк последовал за ней.

### 8

Закончив письмо брату, Исэк поднялся из-за низкого стола и открыл узкое окно в передней комнате. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Боли в груди не было. На протяжении всей его жизни окружающие твердили ему о ранней смерти. Он болел с младенчества, и на протяжении всей юности страдал от болей в легких, сердце и желудке. Когда Исэк окончил семинарию, он даже удивился, что все еще жив. Как ни странно, разговоры о неизбежной смерти не обескуражили его. Собственная хрупкость укрепила его убежденность в том, что он должен послужить чему-то или кому-то.

Его брат Самоэль, старший сын, никогда не болел, но умер молодым. Колониальная полиция после ареста жестоко избила его, и он этого не пережил. Исэк решил тогда, что будет жить теперь с большей отвагой. Он провел молодость в доме, с семьей и наставниками, а здоровее всего чувствовал себя, когда посещал семинарию или служил пастором. Самоэль дарил всем сияющий свет — в семинарии и в церкви, и Исэк верил, что его покойный брат нес его теперь на своей спине, защищал, как часто делал, когда Исэк был маленьким.

Средний брат Пэк Ёсоп не был таким религиозным, как Самоэль или Исэк. Ему никогда не нравилась школа, и при первой возможности он уехал в Японию в поисках другой жизни. Теперь он работал мастером на заводе в Осаке. Он вызвал к себе Кёнхи, любимую дочь друга семьи, и они поженились в Японии. Детей у них не было. Ёсоп хотел, чтобы Исэк приехал в Осаку и стал пастором в местной церкви. Исэк был уверен, что Ёсоп поймет его решение жениться на Сондже. Ёсоп был открытым и щедрым.

Исэк взял конверт и надел пальто. Он поднял поднос для чая и донес его до порога кухни. Ему неоднократно напоминали, что не нужно самому относить поднос, но Исэк хотел хоть немного помочь женщинам, которые непрестанно работали.

Рядом с печью Сонджа чистила редьку. На ней был белый муслиновый ханбок под темным стеганым жилетом. Она выглядела моложе своих лет, и он подумал, что она кажется красивой, когда сосредоточена на чем-то своем. Сейчас ее беременность казалась совсем незаметной. Ему трудно было представить, как меняется тело женщины. Он вообще никогда не был с женщиной.

Сонджа поспешила ему навстречу:

— Позвольте мне принять это.

Он протянул ей поднос и открыл рот, чтобы заговорить, но не знал, с чего начать.

— Вам что-то нужно, господин?

— Я надеялся сегодня отправиться в город, чтобы кое-кого увидеть.

Сонджа кивнула.

— Господин Чон, угольщик, идет по улице, он явно собирается в город. Вы хотите, чтобы я попросила его взять вас с собой?

Исэк улыбнулся. Он планировал попросить ее сопровождать его, но внезапно потерял смелость.

— Да. Если господин Чон не возражает. Спасибо.

Сонджа бросилась наружу.

Для церкви было переоборудовано здание заброшенной деревянной школы. Оно находилось рядом с почтовым отделением. Угольщик указал на него и пообещал Исэку позже проводить его обратно в пансион.

— Мне нужно кое-что сделать. И я охотно перешлю ваше письмо.

— Вы знаете пастора Шина? Хотите встретиться с ним?

Чон рассмеялся:

— Однажды я был в церкви. Этого довольно.

Чон не любил ходить туда, где просили денег. Ему не нравились монахи, которые собирали милостыню. Для него все религии были способом вымогать деньги с простых людей в пользу слишком образованных, которые не хотели трудиться своими руками. Молодой пастор из Пхеньяна не выглядел ленивым, и он никогда ни о чем не просил Чона, так что казался ему хорошим человеком. Однако Чону понравилась идея заставить кого-то молиться за него.

— Спасибо, что привели меня сюда.

— Не стоит благодарности. Не бойтесь, я не собираюсь становиться христианином. Видите ли, пастор Пэк, я не очень хороший человек, но и не плохой.

— Господин Чон, вы очень хороший человек. Это вы привели меня под добрый кров в ночное время, когда я потерялся и заболел. В тот вечер я был так слаб, что едва мог произнести свое имя.

Угольщик ухмыльнулся. Он не привык к комплиментам.

— Ну, если вы так говорите… — Он снова рассмеялся. — Когда закончите дела, я буду ждать вас через дорогу за стойкой для пельменей на почтовом отделении. Я встречу вас там, когда освобожусь.

Служанка в церкви носила грязноватое пальто, слишком большое для ее крошечного тела. Она была глухонемой и мягко покачивалась, подметая в помещении. Она почувствовала шаги Исэка по вибрации досок и оторвалась от работы. Видавшая виды метла замерла, и женщина с удивлением уставилась на незнакомца. Она что-то промычала, но Исэк не смог понять, что она говорит.

— Привет, я здесь, чтобы увидеть пастора Шина, — он улыбнулся.

Служанка поспешила в глубину церкви, и вскоре из кабинета пришел пастор Шин. Ему было лет пятьдесят. Толстые очки скрывали его глубокие карие глаза, не тронутые сединой короткие волосы были расчесаны, белая рубашка и серые брюки тщательно отглажены. Все в нем казалось продуманным и сдержанным.

— Добро пожаловать, — пастор Шин улыбнулся красивому молодому человеку в костюме западного кроя. — Что я могу сделать для вас?

— Меня зовут Пэк Исэк. Мои преподаватели в семинарии, полагаю, написали вам обо мне.

— Пастор Пэк! Вы наконец здесь! Я думал, вы приедете еще несколько месяцев назад. Я так рад вас видеть. Пойдемте ко мне, там немного теплее. — Он велел служанке принести им чай. — Как долго вы были в Пусане? Направляетесь в нашу сестринскую церковь в Осаке?

Его вопросы сыпались так быстро, что едва ли можно было на них ответить. Пастор Шин посещал семинарию в Пхеньяне в период ее основания и искренне радовался при виде недавнего выпускника. Его прежние сокурсники и друзья стали учителями Исэка.

— У вас есть место для проживания? Вы могли бы остановиться здесь. Где ваши вещи? — Шин был очень рад; прошло много времени с тех пор, как его посещал другой пастор. Многие западные миссионеры покинули страну из-за преследований колониального правительства, и все меньше молодых людей присоединялись к служению церкви, так что в последнее время Шин чувствовал себя одиноким. — Я надеюсь, вы хотя бы ненадолго останетесь у нас.

Исэк улыбнулся.

— Прошу прощения за то, что не обратился к вам раньше. Я собирался приехать, но был очень болен и выздоравливал в пансионе в Йондо. Вдова Ким Хуни и ее дочь заботились обо мне. Пансион находится рядом с пляжем. Вы знаете их?

Пастор Шин покачал головой.

— Нет, я не знаю многих людей на острове Йондо. Я приеду туда к вам. Вы хорошо выглядите. Немного худой, но сейчас все недоедают. Вы не голодны? У нас есть еда, могу поделиться.

— Я уже ел, господин. Спасибо.

Когда принесли чай, мужчины помолились, вознося благодарность за безопасное прибытие Исэка.

— Вы готовитесь вскоре отправиться в Осаку?

— Да.

— Хорошо, хорошо.

Старший пастор подробно рассказал о проблемах, с которыми сталкивалась теперь церковь. Люди боялись посещать службу и здесь, и в Японии, потому что правительство не одобряло христианство. Канадские миссионеры уехали. Исэк знал об этих печальных событиях, но внимательно слушал рассказ.

— С вами все в порядке? — спросил Шин, заметив напряженность во взгляде Исэка.

— Господин, можем ли мы поговорить о Книге Осии?

— О, конечно. — Пастор Шин выглядел озадаченным.

— Бог указывает пророку Осии жениться на блуднице и воспитывать детей, которым он не отец. Я полагаю, Господь сделал это, чтобы пророк почувствовал себя готовым служить людям, которые считаются недостойными. Не так ли? — спросил Исэк.

— Ну да, и это тоже. Но главное — пророк Осия подчиняется воле Господа, — звучно произнес пастор Шин, которому доводилось рассуждать об этой истории в одной из проповедей. — Господь предан нам, даже когда мы грешим. Он продолжает любить нас. В некотором роде, природа Его любви к нам напоминает длительный брак или любовь отца и матери к ребенку, совершающему ошибки. Осия призван быть подобным Богу, полюбить человека, которого трудно любить. Сложно любить грешника, ведь грех всегда является нарушением воли Господа. — Шин внимательно взглянул в лицо Исэка, чтобы понять, понимает ли тот его логику.

Исэк серьезно кивнул.

— Как вы думаете, для нас важно чувствовать то, что чувствует Бог?

— Да, конечно. Если вы кого-то любите, вы не можете не разделять его страдания. Если мы любим нашего Господа, а не просто восхищаемся Им или боимся, или хотим чего-то от Него, мы должны принять Его чувства. Мы должны понять муку Господа, страдающего за наши грехи. Такое утешение — знать, что мы не одиноки в своих страданиях и своей слабости.

— Сэр, хозяйка пансиона и ее дочь спасли мне жизнь, я пришел к их порогу с туберкулезом, и они заботились обо мне в течение трех месяцев.

Пастор Шин кивнул:

— Это замечательно. Благородное поведение.

— Господин, ее дочь беременна, но отец ребенка бросил ее. Она не замужем, и у ребенка не будет имени.

Шин встревожился.

— Я думаю, что должен попросить ее выйти за меня замуж, и если она ответит согласием, возьму ее в Японию в качестве жены. Если она ответит согласием, я попрошу вас обвенчать нас, прежде чем мы уедем.

Пастор Шин прикрыл рот правой рукой. Христиане уважали такой выбор. Жертвовать собой ради других правильно, но совершать подобные поступки следовало осмотрительно.

— Вы писали об этом родителям?

— Нет. Но я думаю, они поймут. Я отказывался вступать в брак раньше, и они не ожидали, что я это сделаю. Возможно, они будут довольны.

— Почему вы раньше отказывались жениться?

— Я был инвалидом с момента рождения. В последние годы мне стало лучше, но я снова заболел в этом путешествии. Никто в моей семье не ожидал, что я доживу до двадцати пяти лет. А мне сейчас двадцать шесть, — Исэк улыбнулся. — Если бы я женился и имел детей, то, внезапно скончавшись, оставил бы молодую вдову и сирот.

— Да, понимаю.

— Я должен был уже умереть, но я жив, господин.

— Я очень этому рад. Хвала Господу, — Шин улыбнулся молодому человеку, не зная, как защитить его от желания принести столь грандиозную жертву.

Он был недоверчив. Если бы не теплое письмо от друзей в Пхеньяне, восхвалявших ум и компетентность Исэка, Шин подумал бы, что тот — религиозный фанатик.

— Что говорит молодая женщина об этой идее?

— Не знаю. Мне еще нужно обсудить все с ней. Вдова рассказала мне о проблеме ее дочери только вчера. А вечером, перед молитвой, мне пришло в голову, что я могу помочь им: дать женщине и ребенку мое имя. Как меня зовут? Это только вопрос благодати. Я родился мужчиной, который может оставить имя своим потомкам. Если молодую женщину обманул и бросил негодяй, вряд ли ее стоит сурово осуждать, и, конечно, ребенок невиновен. Почему он должен страдать?

Шин не мог не согласиться.

— Если Господь позволит мне жить, я постараюсь стать хорошим мужем для Сонджи и хорошим отцом этому ребенку.

— Сонджи?

— Да. Это дочь хозяйки пансиона.

— Твоя вера крепка, сын мой, и твои намерения благородны, но…

— Каждый ребенок должен быть востребован; женщины и мужчины в Библии терпеливо молятся о даровании им детей. Быть бесплодным означает быть изгоем, разве не так? Если я не женюсь и не обзаведусь детьми, я окажусь бесплодным. — Исэк никогда раньше не формулировал эту мысль, и теперь она взволновала его самого.

Шин слабо улыбнулся в ответ. Потеряв четырех детей и жену во время эпидемии холеры пять лет назад, пастор обнаружил, что не в состоянии говорить о потере. Любые слова были бы пустыми и бессмысленными. После смерти семьи его вера не поколебалась, но характер ее изменился.

Казалось, в теплой комнате стало прохладнее. Шин с почтением и восхищением смотрел на молодого идеалиста, глаза которого сияли, но жизненный опыт пастора порождал сомнения в таком энтузиазме.

— Вчера утром я начал читать Осию, а несколько часов спустя хозяйка пансиона рассказала мне о беременности своей дочери. К вечеру я знал, что Господь указал мне путь. Такого никогда прежде со мной не случалось. — Исэк подумал, что не стоило говорить об этом. — А с вами? — Он заметил недоверие в глазах старшего пастора.

— Да, случалось и со мной, но не всегда так ярко. Я слышу голос Бога, когда читаю Библию. Конечно, мы всегда должны быть открыты Ему, но опасно думать, что все вокруг — есть знак Бога. Хотя, возможно, Господь постоянно разговаривает с нами, но мы не умеем слушать, — сказал Шин, ему было неловко признаваться в своих сомнениях, но он подумал, что они важны.

— Когда я рос, то видел минимум трех незамужних беременных девушек. Одна была служанкой в нашем доме. Две из них убили себя. Наша горничная вернулась к семье в Вонсан и рассказала всем, что ее муж умер. Моя мать, женщина, которая никогда не лжет, велела ей так говорить, — продолжал Исэк.

— В наши дни такое происходит все чаще, — кивнул Шин. — Особенно в трудные времена.

— Хозяйка пансиона спасла мне жизнь. И, может быть, эта моя жизнь окажется полезной хотя бы для этого семейства. Перед смертью я всегда хотел сделать что-то важное. Как мой брат Самоэль.

Шин кивнул. Он слышал от своих друзей по семинарии, что Пэк Самоэль был лидером движения за независимость Кореи.

— Может быть, моя жизнь обретет значение — не такое большое, как жизнь моего брата, но все же. Надеюсь, я смогу помочь молодой женщине и ее ребенку. И они станут помогать мне, потому что у меня будет своя семья, а это великое благо.

Шин вздохнул.

— Прежде чем что-либо предпринять, я хотел бы встретиться с ней. И с ее матерью.

— Я попрошу их приехать, если Сонджа согласится выйти за меня замуж. Она совсем не знает меня.

— Это вряд ли имеет значение. — Шин пожал плечами. — Я не видел свою жену до дня свадьбы. Я понимаю ваше желание помочь, но брак — серьезное таинство перед лицом Бога. Вы понимаете, о чем я говорю. Пожалуйста, приведите их ко мне, как только сможете.

Старший пастор положил руки на плечи Исэка и помолился за него, прежде чем попрощаться.


Когда Исэк вернулся в пансион, братья Чон растянулись на теплом полу. Они успели поужинать, и женщины убирали остатки их трапезы.

— Ах, пастор гулял по городу? Вы, должно быть, хорошо чувствуете себя и можете выпить с нами? — Компо, старший из братьев, подмигнул.

— Как ваш улов? — спросил Исэк.

— Никаких русалок, — разочарованно заявил Фатсо, младший брат.

— Просто позор, — улыбнулся Исэк.

— Пастор, вы хотите поужинать? — спросила Чанджин.

— Да, спасибо. — На открытом воздухе он проголодался, и это было чудесное, давно забытое чувство.

Братья Чон не собирались ложиться спать, но уступили ему место у стола. Компо похлопал Исэка по спине, как старый друг. В компании постояльцев, особенно добродушных братьев Чон, Исэк ощущал себя живым человеком, а не болезненным мальчиком, который провел большую часть своей жизни в помещении с книгами.

Сонджа принесла поднос с едой: его поверхность была заставлена блюдами, а снизу устанавливали миску с горячей водой, чтобы еда не слишком быстро остывала; в большой круглой плошке, что стояла по центру, между приправ, находилась смесь из пропаренного проса, риса и ячменя.

Исэк склонил голову в молитве, и все остальные смущенно замолчали, испытывая некоторую неловкость.

— Красивый пастор получает гораздо больше риса, чем я, — в шутку пожаловался Фатсо. — Почему я не удивляюсь? — Он попытался рассердить Сонджу, но девушка не обратила на него никакого внимания.

— Хотите? — Исэк протянул миску Фатсо. — Здесь слишком много для меня…

Средний брат Чон, разумный, поспешил отказаться:

— Фатсо съел три миски проса и две миски супа. Он не знает меры в еде. Просто свинья.

Фатсо ткнул брата под ребра.

— У сильного человека сильный аппетит. Ты просто ревнуешь, потому что русалки предпочитают меня. Однажды я женюсь на прекрасной девушке, и у меня будет работа до конца дней. А вы будете чинить мне сети.

Компо и средний брат засмеялись, но Фатсо проигнорировал их.

— А пока мне нужна еще одна миска с рисом. Как там, не найдется еще одной на кухне? — спросил он у Сонджи.

— Разве ты не хочешь оставить что-то для женщин? — вмешался Компо.

— А им не хватит? — Исэк положил ложку.

— Нет-нет, у нас еще много еды. Пожалуйста, не волнуйтесь. Если Фатсо хочет, мы можем принести, — заверила Чанджин.

Фатсо смутился.

— Я не голоден. Надо выкурить трубку. — Он стал рыться в кармане в поисках табака.

— Итак, пастор Исэк, вы скоро покинете нас ради Осаки? Или вы присоединитесь к нам на лодке и займетесь поисками русалок? Сейчас вы выглядите достаточно сильным, чтобы вытащить сети, — сказал Фатсо; он зажег трубку и, прежде чем начать курить, протянул ее старшему брату. — Почему вы оставляете этот прекрасный остров ради холодного города?

Исэк рассмеялся.

— Я жду ответа от своего брата. И как только почувствую себя достаточно крепким для путешествия, отправлюсь в свою церковь в Осаке.

— Подумайте о русалках Йондо. — Фатсо помахал Сондже, которая шла на кухню. — В Японии таких не будет.

— Ваше предложение заманчиво. Возможно, я должен найти русалку и забрать ее с собой в Осаку.

— Пастор шутит? — Фатсо пришел в восторг.

Исэк сделал глоток чая.

— Было бы лучше, если бы у меня была жена для новой жизни в Осаке.

— Оставьте свой чай. Давайте нальем этому жениху настоящий напиток! — воскликнул Компо.

Братья громко захохотали, и пастор тоже засмеялся вместе с ними.

В маленьком доме женщины слышали все, что говорили мужчины. От мысли о женитьбе пастора шея Тукхи покраснела, и ее сестра фыркнула, назвав ее сумасшедшей. На кухне Сонджа разгрузила подносы; она присела перед большим латунным тазом и принялась мыть посуду.

### 9

Закончив уборку на кухне, Сонджа пожелала матери спокойной ночи и ушла в импровизированную спальню, которую делила с девочками-служанками. Обычно Сонджа ложилась спать одновременно с другими, но в последний месяц она сильно уставала. Просыпаться тоже было нелегко: как будто невидимая тяжесть придавливала ее к постели. Сонджа быстро разделась в холодной комнате и скользнула под толстое одеяло. Она опустила голову на подушку в форме ромба. Хансо больше не было в Пусане. Утром после того, как она оставила его на пляже, она попросила мать пойти на рынок вместо нее, заявив, что ее тошнит. Целую неделю она не ходила на рынок. Когда Сонджа наконец вернулась к покупке еды для дома, Хансо уже уехал. Каждое утро, приходя на рынок, она взглядом искала его, но тщетно.

Тепло от пола подогревало поддон; глаза Сонджи закрылись. Она еще не чувствовала ребенка, но ее тело менялось. Обострившееся обоняние было самым заметным и тяжело переносимым из этих новых свойств. Прогулка по рыбным рядам стала мучительной, худшим был запах крабов и креветок. Ноги опухали. Каким будет ребенок? Сонджа хотела бы поговорить об этом, но не знала, с кем и как. После того как она призналась матери, они не возвращались к теме беременности. Глубокая складка пролегла вдоль рта Чанджин, придав ее лицу вечно хмурое выражение. В течение дня Сонджа работала, как обычно, но ночью, прежде чем уснуть, задавалась вопросом: думал ли Ко Хансо о ней и о своем ребенке? Если бы она согласилась остаться его любовницей и ждала, когда он посетит ее, она могла бы его удержать. Однако даже в ее нынешней слабости такое решение казалось ей неуместным. Она не могла представить, как стала бы делить его с другой женщиной.

Почему она предположила, что у человека его возраста и положения нет жены и детей? Сама мысль, что он захочет жениться на невежественной крестьянке, была абсурдной. Богатые люди имели жен и любовниц, иногда они даже жили под одной крышей. Ее искалеченный отец любил ее мать, которая выросла в невероятно бедной семье. Гостям пансиона предоставляли лучшее питание, они завтракали и ужинали все вместе за общим низким обеденным столом. Ее отец мог бы столоваться с ними, но не хотел. Он проверял, чтобы у ее матери мяса и рыбы на тарелке лежало не меньше, чем у него, а потом усаживался есть отдельно. Летом, после долгого дня, он приносил и нарезал арбуз, потому что его любила жена. Зимой он покупал вату для утепления ее куртки. «У тебя самый добрый отец на земле», — часто говорила ее мать, и Сонджа гордилась этим, как ребенок из богатой семьи мог бы гордиться многочисленными мешками риса и грудами золотых колец.

Тем не менее она не могла перестать думать о Хансо. Иногда она представляла себе, что, если снова пойдет к пляжу, он будет ждать ее там, на крутой скале над чистой водой, раскрытая газета в его руках трепещет на ветру. Он снимет узел белья с ее головы, аккуратно потянет ее за косу и скажет: «Моя девочка, где ты была? Я бы ждал тебя до самого утра». На прошлой неделе она так сильно почувствовала его зов, что нашла себе оправдание и побежала к бухте: конечно, понапрасну.

Он заботился о ней, это было правдой. Он не лгал, думала она, но не находила в этом утешения. Сонджа внезапно открыла глаза, когда услышала, как смеются девочки на кухне. Она отодвинулась от двери и положила руку на щеку, подражая его ласке. Почему она сама никогда не трогала его? Теперь ей ужасно хотелось коснуться его лица — чтобы пальцы запомнили его очертания.

Утром Исэк надел темно-синий шерстяной свитер поверх самой теплой майки и рубашки и сел на полу в передней комнате, используя низкий обеденный стол для чтения. Жильцы уже ушли на работу, дома было тихо. Библия Исэка лежала перед ним, но он все не начинал, потому что не мог сосредоточиться. Чанджин склонилась к жаровне, заполненной горячими углями. Исэк хотел поговорить с ней, но робел, ждал удобного момента.

— Вам достаточно тепло? Я поставлю жаровню здесь. — Чанджин встала на колени и подвинула жаровню туда, где он сидел.

— Позвольте вам помочь, — сказал Исэк, вставая.

— Нет, оставайтесь на месте. — Она привыкла передвигать жаровню поближе к Хуни.

Когда она подошла ближе, он оглянулся, чтобы посмотреть, слышат ли остальные.

— Аджумони, — прошептал Исэк, — вы думаете, она согласится принять меня как мужа? Я могу спросить ее?

Глаза Чанджин расширились, и она с шумом уронила кочергу, но быстро подхватила ее и положила на место осторожно, словно исправляя небрежность. Она села рядом с Исэком, ближе, чем когда-либо сидела рядом с другим мужчиной, кроме мужа и отца.

— С вами все в порядке? — спросил он.

— Зачем? Зачем вам это делать?

— С женой моя жизнь в Осаке сложится лучше. Я уже написал брату. Они с женой хорошо примут ее.

— А ваши родители?

— Они годами хотели, чтобы я женился. А я всегда говорил «нет».

— Почему?

— Потому что я всегда болел. Сейчас я чувствую себя хорошо, но невозможно угадать, не умру ли внезапно. Сонджа поймет это.

— Но вы знаете, она…

— Да. И вполне вероятно, что я сделаю ее молодой вдовой. А вы понимаете, что это нелегко, но я буду отцом. Пока жив.

Чанджин ничего не сказала; она сама была молодой вдовой. Ее муж с честью преодолел много трудностей. Он был особенным. Она так скучала по нему — и сейчас он тоже нашел бы правильное решение.

— Возможно, она намерена остаться здесь с вами. Но лучше ли это для нее и ребенка?

— Нет-нет. Конечно, было бы намного лучше, если бы она ушла, — ответила Чанджин, твердо зная, как обстоят дела. — Ребенку тут плохо пришлось бы. Вы спасете жизнь моей дочери. Если вы возьмете на себя заботу о ней, я буду всей жизнью вам обязана. — Она низко поклонилась, ее голова почти касалась желтого пола, на глазах выступили слезы.

— Нет, вы не должны так говорить. Вы и ваша дочь были добры ко мне, как ангелы.

— Я немедленно поговорю с ней, господин. Она будет благодарна.

Исэк замолчал. Ему хотелось быть уверенным, что он все делает правильно.

— Простите, но мне нужно другое, — сказал он, испытывая смущение. — Я хотел бы спросить ее о чувствах. Я хотел бы знать, сможет ли она когда-нибудь полюбить меня. — Исэку было стыдно, потому что ему пришло в голову, что, как обычный человек, он хотел жену, которая бы его любила, а не просто испытывала благодарность.

— Тогда вам надо поговорить с ней.

Исэк прошептал:

— Для нее это не слишком хорошая сделка. Я могу снова заболеть. Но я постараюсь стать достойным мужем. И я бы хотел ребенка. Я буду считать его своим. — Исэк чувствовал себя счастливым, думая о том, что сможет прожить достаточно долго, чтобы вырастить ребенка.

— Пожалуйста, сходите с ней завтра на прогулку. Вы сможете поговорить обо всем.

Мать рассказала Сондже о намерениях Пэк Исэка, и та приготовилась принять его предложение. Если Пэк Исэк женится на ней, это поможет ее матери, пансиону, ей самой и ребенку. Почтенный человек из хорошей семьи даст ребенку свое имя. Сонджа не могла постичь его мотивы. Мать пыталась объяснить, но получалось не слишком хорошо. Они сделали для него то, что сделали бы для любого жильца, а он вовремя платил. Возможно, ему нужна хозяйка, которая станет вести дом? Но он старался сам справляться с обыденными делами. Когда чувствовал себя лучше, относил подносы после еды к порогу кухни, по утрам собирал постель и складывал вещи. Он больше заботился о себе, чем любой из постояльцев.

Сонджа надела пальто, соломенные сандалии и толстые белые хлопчатобумажные носки. Воздух был холодным и туманным. Через месяц или около того наступит весна, но пока больше похоже на глубокую зиму. Мать попросила пастора встретиться с ней снаружи, не желая, чтобы служанки увидели их вместе.

Вскоре вышел Исэк с войлочной шляпой в руках.

— Вы здоровы? — Исэк остановился, не зная, куда должен идти. Он никогда не встречался с молодой женщиной, тем более с намерением попросить ее выйти за него замуж. — Хотите пойти в город? Мы могли бы сесть на паром. — Эта идея пришла к нему в голову спонтанно.

Сонджа кивнула и прикрыла голову толстым шарфом. Теперь она напоминала женщин, продающих на рынке рыбу. Они неспешно подошли к парому на Йондогу, не зная, что могли подумать те, кто увидит их вместе. Лодочник принял плату. Деревянная лодка была почти пустой, поэтому они сидели рядом все время короткой поездки.

— Мы говорили с вашей матерью, — сказал Исэк, пытаясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

— Да.

Он попытался прочесть ее чувства, но она выглядела испуганной и только.

— Спасибо, — сказала она.

— Что вы думаете об этом?

— Я очень признательна. Вы сняли с моих плеч тяжкое бремя. Не знаю, как благодарить вас.

— У меня есть вопрос, — сказал Исэк.

Сонджа опустила глаза.

— Как вы думаете, вы сможете любить Бога? — Он вздохнул. — Если бы вы смогли, то я бы знал, что все будет в порядке. Возможно, сейчас вы не видите в этом смысла. Я понимаю.

Утром Сонджа подумала, что он попросит у нее что-нибудь, и вспомнила об этом его Боге — о Боге, в которого верил пастор. Ее отец не имел такой веры. Она задумалась: не Бог ли делает Пэк Исэка таким добрым и вдумчивым человеком?

— Да, — сказала она. — Я смогу.

Лодка причалила, и Исэк помог Сондже сойти на берег. На той стороне оказалось очень холодно, и Сонджа засунула ладони в рукава куртки, чтобы согреть их. Ветер пронизывал. Она боялась, что скверная погода скажется на самочувствии пастора.

Она не знала, куда идти дальше, поэтому предложила отправиться на главную торговую улицу недалеко от паромного причала. Это было единственное место, куда она когда-либо ходила с родителями на материке. Она зашагала в этом направлении, и Исэк последовал за ней.

— Я рад, что ты попытаешься любить Бога. Это много значит для меня, я думаю, наш брак будет хорошим, если мы разделим эту веру.

Она снова кивнула, не совсем понимая, что он имеет в виду, но догадываясь, что у него есть веская причина для такой необычной просьбы.

— Сначала наша жизнь будет странной, но мы попросим Бога о благословении — для нас и для ребенка.

Сонджа подумала, что его молитва будет действовать как толстый плащ, укрывающий от холодов.

Чайки зависали над их головами и громко кричали, затем улетали. Она поняла, что брак имел условие, которое легко принять, потому что не существовало способа проверить его исполнение. Как доказать, что любишь Бога? Как доказать, что любишь мужа? Она никогда не предаст его; она будет упорно трудиться и заботиться о нем, это она могла сделать.

Исэк остановился перед японским рестораном, где подавали лапшу.

— Ты когда-нибудь пробовала удон?[7]

Она покачала головой.

Он провел ее внутрь. Все клиенты оказались японцами и мужчинами. Владелец, японец в безупречно чистом переднике, приветствовал их по-японски. Они поклонились в ответ. Исэк тоже по-японски попросил столик на двоих, и владелец оживился, услышав родной язык. Они дружелюбно побеседовали. Потом владелец предложил пастору и Сондже места возле двери, на краю общего стола — подальше от прочих посетителей.

Исэк и Сонджа сидели напротив друг друга и неизбежно встречались взглядами. Девушка не могла прочитать меню, написанное от руки на фанерном щите, она просто смотрела по сторонам. Офисные работники и лавочники сидели за тремя длинными столами над дымящимися чашками с супом и лапшой. Японский юноша с бритой головой обходил гостей, подливая им коричневый чай из тяжелого медного чайника.

— Раньше я никогда не была в ресторане, — призналась Сонджа, больше от смущения, чем от желания поговорить.

— Я сам не так часто в них бывал. Однако это заведение выглядит чистым. Мой отец говорит, что это важно, когда ешь вне дома. — Исэк улыбнулся, желая, чтобы Сонджа чувствовала себя более комфортно.

— Ты голодна?

Сонджа кивнула. Утром она ничего не ела. Исэк заказал для них две миски удона.

— Это похоже на корейскую лапшу, но бульон отличается. Удон продается повсюду в Осаке. Все будет для нас новым. — Исэку все больше и больше нравилась идея взять ее с собой в Японию.

Сонджа много слышала о Японии от Хансо, но не могла сказать об этом Исэку. Хансо говорил, что Осака — огромный город, где вряд ли увидишь одного и того же человека дважды. Рассказывая о своих планах, Исэк наблюдал за ней. Сонджа нигде еще не бывала, она мало говорила даже с девушками, которые работали в их доме. Исэку никак не удавалось представить, что у нее был любовник.

Исэк говорил тихо, стараясь, чтобы его не слышали другие.

— Сонджа, ты думаешь, что сможешь позаботиться обо мне? Как о муже?

— Да, — она ответила быстро, потому что это казалось ей верным, и она не хотела, чтобы он сомневался в ее намерениях.

Исэк вздохнул.

— Думаю, что это будет сложно, но ты попытаешься забыть его? — спросил он. Сонджа поморщилась — она не ожидала услышать такое. — Я не отличаюсь от других мужчин. У меня есть гордость, хотя, вероятно, это неправильно. — Он нахмурился. — Но я буду любить ребенка, и я буду любить и уважать тебя.

— Я сделаю все, чтобы стать хорошей женой.

— Спасибо, — сказал он в надежде, что со временем он и Сонджа станут так же близки, как его родители.

Когда принесли лапшу, он поклонился, и Сонджа переплела пальцы, копируя его движения.

### 10

В один из ближайших дней Чанджин, Сонджа и Исэк отправились на утренний паром в Пусан. Женщины надели только что выстиранные ханбоки из белой конопли под мягкие зимние куртки; костюм и пальто Исэка были чистыми, а обувь блестящей. Пастор Шин ожидал их после завтрака. Глухонемая служанка сразу узнала Исэка и отвела гостей в кабинет Шина.

— Вы здесь, — сказал старший пастор, поднимаясь со своего места на полу; он говорил с северным акцентом. — Проходите.

Чанджин и Сонджа глубоко поклонились. Раньше они никогда не бывали в церкви. Пастор Шин отличался худобой, и поношенный черный костюм висел на нем, но белый воротник был чистым и хорошо накрахмаленным.

Служанка принесла три пухлых подушки для гостей и уложила их возле жаровни в центре плохо отапливаемого помещения. Все трое подождали, пока сядет пастор Шин. Исэк опустился на подушку рядом со старшим пастором, а Чанджин и Сонджа — напротив хозяина. Никто не говорил, ожидая, пока пастор Шин помолится. Старший пастор не спешил с оценкой молодой женщины, на которой Исэк планировал жениться. Он много думал о ней после прежнего визита молодого коллеги, даже перечитал Книгу Осии. Элегантный молодой человек в шерстяном костюме резко контрастировал с коренастой девушкой; лицо Сонджи было круглым и плоским, а глаза опущены либо от скромности, либо от стыда. Ничто в ее прозаическом внешнем обличье не объясняло, почему Исэк должен на ней жениться. Она была ничем не примечательной. Он взглянул на ее живот, но он не смог бы определить ее состояние под широкой традиционной одеждой.

— Как вы относитесь к поездке в Японию с Исэком? — спросил Шин у Сонджи.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Она не знала, что он должен сделать лучше — и какие у него полномочия.

— Я хотел бы услышать, что вы думаете, — сказал Шин, подавшись вперед. — Я бы не хотел, чтобы вы покинули мой кабинет, не дав ответа.

Исэк улыбнулся женщинам, удивленный суровым тоном пожилого пастора. Он хотел успокоить спутниц, приободрить их. Чанджин осторожно положила руку на колено дочери.

— Сонджа, скажи пастору Шину, что ты думаешь о браке с Пэк Исэком, — сказала Чанджин.

Сонджа открыла рот, затем закрыла его. Когда она наконец заговорила, ее голос дрожал:

— Я очень благодарна пастору Пэку за его жертву. Я буду работать изо всех сил и служить ему. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его жизнь в Японии стала лучше.

Исэк нахмурился; он мог понять, почему она это сказала, но все-таки чувства, высказанные Сонджей, опечалили его.

— Да. — Старший пастор сцепил руки. — Это действительно жертва. Исэк — прекрасный молодой человек из хорошей семьи, и для него не легкое решение взять вас в жены, учитывая ситуацию.

Исэк слегка поднял правую руку в слабом протесте, но замолчал из уважения к старшему. Если пастор Шин откажется поженить их, его родители и учителя будут обеспокоены.

А тем временем тот продолжал:

— Вы ведь это понимаете?

— Я допустила серьезную ошибку. Мне очень жаль, что я поставила свою мать в такое положение и накладываю бремя на доброго пастора.

Темные глаза Сонджи сверкнули. Она выглядела еще моложе обычного. Чанджин взяла руку дочери и держала ее, она едва сдерживала рыдания.

— Пастор Шин, она сильно страдает, — выпалил Исэк.

— Она должна признать свой грех и пожелать прощения. Если она попросит, Господь простит ее, — Шин веско произносил каждое слово.

— Полагаю, она этого захочет. — Исэк не хотел, чтобы Сонджа обратилась к Богу таким образом; любовь к Богу, подумал он, должна прийти естественным образом и не из страха наказания.

Пастор Шин пристально смотрел на Сонджу.

— Что вы думаете, Сонджа? Вы хотите, чтобы ваш грех был прощен? — Пастор Шин не знал, понимает ли девушка, что такое грех, объяснил ли Исэк, в чем дело? Как он мог жениться на грешной женщине, которая не отказалась от греха?

— Быть с мужчиной, не вступая с ним в брак, это грех в глазах Бога. Где этот человек? Почему Исэк должен расплачиваться за ваш грех? — спросил Шин.

Сонджа попыталась вытереть слезы с покрасневших щек, используя рукав. В углу глухая служанка могла разобрать часть сказанного, читая по губам. Она достала кусок ткани и подала его Сондже, жестом показав, чтобы та вытерла лицо от слез, и Сонджа улыбнулась ей.

Пастор Шин вздохнул. Хотя он не хотел больше огорчать девушку, он чувствовал себя вынужденным защитить серьезного молодого человека.

— Где отец вашего ребенка, Сонджа? — спросил пастор Шин.

— Она не знает, пастор Шин, — ответила Чанджин, хотя ей самой было любопытно узнать ответ. — Она очень сожалеет об этом. — Чанджин обратилась к дочери: — Скажи пастору, скажи ему, что ты хочешь прощения от Господа.

Ни Чанджин, ни Сонджа не знали, что это будет означать. Будет ли ритуал, например, как когда вы дарите шаману свинью и деньги? Пэк Исэк никогда не упоминал о ритуале прощения.

— Могли бы вы? Не могли бы вы простить меня? — спросила Сонджа старшего пастора.

Он почувствовал жалость к этой девушке, почти ребенку.

— Сонджа, мне не простить все, — ответил он.

— Я не понимаю, — сказала она наконец, глядя прямо на пастора Шина, и всхлипнула.

— Сонджа, все, что тебе нужно сделать, это попросить Господа простить тебя. Иисус заплатил наши долги, но вы все равно должны просить прощения. Обещайте, что вы отвернетесь от греха, что больше не совершите такой ошибки. — Пастор Шин вспомнил жену пророка Осии, которая осталась нераскаявшейся и позже обманула мужа, и нахмурился.

— Мне очень жаль, — повторила Сонджа. — Я больше не буду этого делать. Я никогда не буду с другим мужчиной.

— Разумно, что ты хочешь выйти замуж за этого молодого человека. Но я не знаю, разумно ли его желание жениться на тебе и заботиться о ребенке. Я беспокоюсь за него. Его семьи здесь нет, и я должен убедиться, что с ним все будет в порядке.

Сонджа кивнула, подавляя рыдания.

— Пастор Шин, я считаю, что Сонджа станет хорошей женой, — умолял Исэк. — Пожалуйста, пожените нас. Я хочу вашего благословения. Вы говорите от глубокой и мудрой заботы, но я верю, что это желание Господа. Я считаю, что этот брак принесет мне столько же пользы, сколько он даст Сондже и ребенку.

Пастор Шин вздохнул.

— Вы знаете, как трудно быть женой пастора? — спросил он Сонджу.

Она покачала головой. Теперь ее дыхание слегка выровнялось.

— Вы сказали ей? — спросил он Исэка.

— Я буду помощником пастора. Я не думаю, что от меня будут многого ожидать. Конгрегация невелика. Сонджа много трудится и учится быстро, — сказал Исэк, однако он не думал об этом.

Жена пастора в домашней церкви в Пхеньяне была значительной дамой, неутомимой женщиной, которая родила восемь детей, работала вместе со своим мужем, заботилась о сиротах и о бедняках. Когда она умерла, прихожане плакали, как будто потеряли свою мать.

Исэк, Сонджа и Чанджин сидели молча, не зная, что еще сделать.

— Вы должны поклясться, что будете верны этому человеку. Если вы этого не сделаете, вы принесете гораздо больший позор вашей матери и вашему отцу. Вы должны просить Господа о прощении. В Японии плохо думают о нас, и если вы совершите ошибку, скверно говорить станут о всех корейцах, обо всех христианах. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Я хочу, — сказала она, — я хочу, чтобы меня простили, господин.

Пастор Шин сел на согнутые колени и положил правую руку на ее плечо. Он долго молился за нее и Исэка. Закончив, он встал, предложил паре подняться и довольно быстро обвенчал их.

Затем пастор Шин отправился с Исэком и Сонджей в муниципальное учреждение и в полицейский участок, чтобы зарегистрировать их брак, Чанджин следовала за ними по торговой улице. Ей казалось, что она почти бежала. На свадебной церемонии звучало много слов, которые она не могла понять. Но Чанджин надеялась, что в итоге все будет хорошо, ей хотелось порадовать своего единственного ребенка. Она не ожидала, что свадьба состоится сегодня. Ее собственная свадьба тоже была скорой. Возможно, это не имело значения, сказала она себе. Чанджин отыскала магазин, где продавали хороший рис, и постучала по широкой раме перед входом. В магазине не было клиентов. Полосатый кот прижимался к соломенным сандалиям продавца и счастливо мурлыкал.

— Аджумони, давно не видел вас. — Чхо, продавец риса, поздоровался с ней, он сразу узнал вдову Хуни, хотя она заметно поседела.

— Привет и вам. Надеюсь, ваша жена и девочки здоровы.

Он кивнул.

— Не могли бы вы продать мне белый рис?

— Ва-а-а, должно быть, у вас важный гость. Извините, но мне нечего предложить. Вы знаете, куда все идет, — сказал он.

— У меня есть деньги, чтобы заплатить. — Она положила кошелек на прилавок между ними. Сонджа вышила желтых бабочек на синей простой ткани кошелька — это был ее подарок матери на день рождения два года назад. Синий кошелек был наполовину полным, и Чанджин надеялась, что этого достаточно.

Чхо поморщился. Он не хотел продавать ей рис, потому что пришлось бы просить у нее ту же цену, которую брал с японцев, а он знал, насколько она высока.

— У меня так мало товара, и когда японские покупатели приходят, а его нет, я попадаю в большие неприятности. Поверьте мне, я бы хотел вам помочь.

— Моя дочь вышла замуж сегодня, — сказала Чанджин, стараясь не плакать.

— Сонджа? За кого она вышла замуж? — Он вспомнил девочку, которая держала за руку калеку-отца. — Я не знал, что она помолвлена! Сегодня?

— Гость с Севера.

— Тот, у которого туберкулез? Это безумие! Почему вы позволили дочери выйти замуж за мужчину, у которого такая болезнь? Он умрет со дня на день.

— Он отвезет ее в Осаку. Это не труднее, чем жить в пансионе с таким количеством людей, — сказала она, надеясь, что это будет конец разговора.

Она не говорила ему всю правду, и Чхо это понял. Девушке лет шестнадцать или семнадцать, она на несколько лет моложе его второй дочери, удачное время для невесты, но зачем приезжий женится на ней? Чон, угольщик, сказал, что тот парень из богатой семьи, может, и девушка больна?

— Он сделал хорошее предложение? — спросил Чхо, нахмурившись и глядя на маленький кошелек.

Ким Чанджин не могла дать приличного приданого: хозяйка пансиона едва могла наскрести несколько медных монет, после того как она кормила голодных рыбаков и двух бедных сестер, которых она не должна была принимать. Его собственные дочери вышли замуж несколько лет назад. В прошлом году муж одной из них убежал в Маньчжурию, потому что полиция собиралась арестовать его за организацию демонстраций, так что теперь Чхо кормил детей этого великого патриота, продавая лучший товар богатым японским клиентам, изгнанием которых из страны был так озабочен зять. Если его японские клиенты откажутся покровительствовать ему, магазин Чхо закроется завтра и его семья будет голодать.

— Вам нужно много риса для свадьбы? — спросил он, не в силах понять, как эта женщина будет платить за дорогое зерно.

— Нет. Достаточно для них двоих.

Чхо кивнул маленькой усталой женщине, стоящей перед ним и глядевшей ему прямо в глаза.

— Мне нечего продавать, — повторил он.

— Я хочу только достаточно риса для обеда невесты и жениха — белый рис для них, прежде чем они уйдут из дома. — В глазах Чанджин появились слезы, и продавец отвернулся.

Чхо ненавидел, когда женщины плачут. Его бабушка, мать, жена и дочери — все они плакали бесконечно. Женщины слишком много плачут, подумал он. Его старшая дочь жила на другой стороне города с человеком, который работал печатником, а младшая и трое ее детей жили вместе с ним и его женой. Продавец риса жаловался, что приходится содержать дочь и внуков, он много работал и делал ставку на любого японского клиента, готового заплатить самую высокую цену, он не мог допустить, чтобы его дети голодали, чтобы они оказались нищими и бездомными.

Чанджин подсчитала иены и положила их на деревянный поднос на прилавке рядом со счетами.

— Маленький мешочек. Я хочу, чтобы они съели все. Чтобы ничего не осталось. Я сделаю им сладкий торт.

Чанджин подтолкнула к нему поднос с деньгами. Если он еще раз скажет «нет», она обойдет все магазины риса в Пусане, чтобы ее дочь получила белый рис на свадебный ужин.

— Торт? — Чхо скрестил руки на груди и громко рассмеялся, он давно не слышал, как женщины говорили о тортах из белого риса, такие дни давно минули. — Полагаю, вы принесете мне кусок.

Она вытерла глаза, когда продавец риса отправился в кладовку.

### 11

Наконец постояльцы смягчились и позволили постирать свою рабочую одежду. Они уже сами не выдерживали исходивший от нее запах. Захватив четыре огромных узла, Пукхи, Тукхи и Сонджа отправились в бухту. Они подобрали и подвязали длинные юбки, присели у воды, установили стиральные доски. От ледяной воды немели руки, кожа на них огрубела от многолетней работы. Пукхи изо всех сил терла влажные рубашки на деревянной доске, а ее младшая сестра Тукхи сортировала оставшуюся часть грязного белья. Сонджа отстирывала рыбью кровь и кишки с пары темных брюк, принадлежащих одному из братьев Чон.

— Чувствуешь ли ты, что замужем? — спросила Тукхи.

Девочки были первыми, кто узнал новость сразу после регистрации брака. Они изумились еще более, чем постояльцы.

Пукхи подняла глаза от работы, чтобы увидеть реакцию Сонджи. Она внутренне упрекала сестру за дерзость, но ей и самой было любопытно.

— Еще нет, — сказала Сонджа.

Брак состоялся три дня назад, но из-за недостатка места Сонджа по-прежнему спала в одной комнате с матерью и служанками.

— Я хочу замуж, — сказала Тукхи.

Пукхи рассмеялась.

— Кто женится на таких девушках, как мы?

— Я хотела бы выйти замуж за такого человека, как пастор Исэк, — сказала Тукхи. — Он такой красивый и приятный. Он смотрит на тебя, когда разговаривает с тобой. Даже постояльцы уважают его, хотя он ничего не знает о море. Вы заметили?

Это было правдой. Постояльцы регулярно высмеивали людей высшего класса, учившихся в школе, но им нравился Исэк. Но Сондже трудно было думать о нем, как о своем муже. Пукхи похлопала сестру по плечу.

— Ты глупая. Такой человек никогда не женится на тебе. Выкинь пустые мысли из головы.

— Но он женился на Сондже.

— Она другая. А мы слуги, — сказала Пукхи.

Тукхи закатила глаза.

— Как он тебя зовет?

— Он зовет меня Сонджа.

До встречи с Хансо Сонджа часто беседовала с сестрами и сейчас была рада разговору.

— Ты очень ждешь отъезда в Японию? — спросила Пукхи.

Она была больше заинтересована в том, чтобы жить в городе, чем в замужестве, которое казалось ей ужасным. Ее бабушка и мать работали до самой смерти. Она никогда не слышала, чтобы мать смеялась.

— Мужчины сказали, что Осака многолюднее, чем Пусан или Сеул. Где ты будешь жить? — спросила Пукхи.

— Я не знаю. Полагаю, в доме брата пастора Исэка.

Она думала о Хансо и о том, что он может быть рядом. Больше всего она боялась столкнуться с ним. Но было бы хуже, подумала она, никогда больше не увидеть его.

Пукхи заглянула в лицо Сонджи.

— Ты боишься ехать? Я думаю, что у вас будет там чудесная жизнь. Мужчины говорили, что в Осаке везде электрические огни — на поездах, автомобилях, улицах и во всех домах. Они сказали, что в Осаке есть много вещей в магазинах. Может быть, вы станете богатыми и сможете что-то прислать нам. И мы сможем открыть там пансион! — Пукхи была поражена той перспективой, которую сама только что придумала. — Твоя мать будет готовить, а мы будем стирать и мыть…

— И ты еще говоришь, что у меня в голове сумасшедшие мысли? — Тукхи хлопнула сестру по плечу, оставив влажный отпечаток ладони на ее рукаве.

Сонджа с трудом вытащила мокрые брюки, они были очень тяжелыми.

— Может ли жена пастора быть богатой? — спросила Сонджа.

— Может быть, он заработает много денег! — отозвалась Тукхи. — И его родители богаты, верно?

— Откуда ты это знаешь? — спросила Сонджа.

Ее мать сказала, что родители Исэка владели где-то землей, но многие из землевладельцев продавали свои земельные участки японцам для оплаты новых налогов.

— Я не знаю, будет ли у нас много денег. Это не имеет значения.

— Его одежда такая хорошая, и он образованный, — сказала Тукхи.

Сонджа взялась стирать другую пару брюк.

Тукхи взглянула на сестру.

— Можем ли мы отдать ей сейчас?

Пукхи кивнула. Сонджа выглядела встревоженной и грустной, ничего похожего на счастливую невесту.

— Ты для нас как родная сестра, но ты всегда чувствовала себя старше, потому что умна и терпелива, — улыбаясь, сказала Пукхи.

— Когда ты уйдешь, кто защитит меня, когда твоя мама будет ругаться? — добавила Тукхи.

Сонджа отложила штаны, которые она выбивала камнями. Сестры жили рядом с ней с тех пор, как умер ее отец; она не могла себе представить жизнь без них.

— Мы хотели дать тебе кое-что. — Тукхи протянула пару уток, вырезанных из древесины акации и висящих на красном шелковом шнурке. Они были размером с ладонь ребенка.

— Продавец на рынке сказал, что утки — символ жизни, — сказала Пукхи.

— Может быть, ты вернешься домой через несколько лет и привезешь сюда своих детей, чтобы показать нам. Я хорошо забочусь о детях. Я растила Тукхи сама. Хотя она может быть озорной.

— В последнее время ты выглядела такой несчастной. Мы знаем, почему, — сказала Тукхи.

Сонджа держала уток в руке, и она подняла глаза.

— Ты скучаешь по отцу, — сказала Пукхи, сестры потеряли своих родителей совсем маленькими.

На широком лице Пукхи вспыхнула печальная улыбка. Ее крошечные ласковые глаза опустились. У сестер были почти одинаковые лица; младшая пониже ростом и пухловатая. Сонджа заплакала, и Тукхи взяла ее за руки.

— Все в порядке, все в порядке, — пробормотала Пукхи, похлопывая Сонджу по спине. — У тебя теперь есть добрый муж.

Чанджин сама собрала вещи дочери. Каждый предмет одежды был сложен с осторожностью, затем завернут в широкий квадрат ткани, чтобы сформировать правильные складки. Углы ткани были аккуратно соединены с петлей-рукояткой. За несколько дней до того, как пара уехала, Чанджин пыталась понять, не забыла ли что-то важное, она распаковывала то один, то другой из четырех узлов и укладывала его заново. Она хотела отправить с дочерью как можно больше припасов из кладовой: острые перцы, большие связки сушеных анчоусов и ферментированную соевую пасту для сестры Исэка, но Исэк сказал ей, что они не смогут взять на паром слишком тяжелый груз. «Мы сможем купить там все необходимое», — заверял он.

Пукхи и Тукхи остались в доме утром, когда Чанджин, Сонджа и Исэк отправились на паромный причал в Пусане. Прощание с сестрами было трудным; Тукхи безутешно плакала, опасаясь, что Чанджин может отправиться в Осаку и покинуть сестер в Йондо.

Масса пассажиров ожидала своей очереди показать документы полицейским и иммиграционным чиновникам, прежде чем отправиться на паром из Пусана в японский порт Симоносеки.

Пока Исэк стоял в очереди к полицейским, женщины сидели на скамейке рядом, готовые встать, если ему что-то понадобится. Большой паром уже стоял у причала и ждал пассажиров. Запах водорослей смешивался с запахом топлива от парома. С самого утра Сонджу тошнило, и она выглядела измученной. Ее вырвало, и желудок совершенно опустел. Чанджин прижимала к груди маленький сундучок. Когда она снова увидит свою дочь? Весь ее мир рухнул. Теперь было не так важно, что лучше для Сонджи и ее ребенка. Зачем они уезжают? Чанджин не сможет взять на руки внука. Почему она не может поехать с ними? Для нее ведь должна найтись работа в Осаке. Но Чанджин знала, что ей нужно остаться. Она должна была заботиться о своих родственниках. Она не могла покинуть могилу Хуни. Кроме того, где она остановится в Осаке?

Сонджа слегка покачнулась.

— Ты в порядке?

Она кивнула.

— Я видела золотые часы, — сказала Чанджин.

Сонджа обхватила себя руками за плечи.

— Это от того человека?

— Да, — сказала Сонджа, не глядя на мать.

— Кто может позволить себе нечто подобное?

Сонджа не ответила. В очереди перед Исэком осталось лишь несколько человек.

— Где тот, что дал тебе часы?

— Он живет в Осаке.

— Откуда он?

— Он из Чеджу, но живет в Осаке. Я не знаю, где он сейчас.

— Ты планируешь его увидеть?

— Нет.

— Ты не можешь видеть этого человека, Сонджа. Он бросил тебя. Он нехороший.

— Он женат.

Чанджин вздохнула. Сонджа подумала, что разговаривает с матерью, как с чужим человеком.

— Я не знала, что он женат. Он не сказал мне.

Чанджин сидела неподвижно, слегка приоткрыв рот.

— На рынке ко мне пристали японские мальчики, и он прогнал их. Потом мы подружились.

Было так легко наконец говорить о нем.

— Он хотел позаботиться обо мне и ребенке, но не мог жениться на мне. Он сказал, что у него есть жена и трое детей в Японии.

Чанджин взяла дочь за руку.

— Ты не должна его видеть. Этот человек… — Чанджин указала на Исэка, — этот человек спас тебе жизнь. Он спас твоего ребенка. Ты член его семьи. Скоро ты станешь матерью. Я надеюсь, что у вас будет сын, которому не придется оставить тебя, когда он женится.

Сонджа кивнула.

— Часы. Что ты с ними сделаешь?

— Продам их, когда доберусь до Осаки.

Чанджин была довольна этим ответом.

— Сохрани их для чрезвычайной ситуации. Если муж спросит, где ты их взяла, скажи, что я дала.

Чанджин возилась с кошельком, спрятанным под блузкой.

— Это принадлежало матери твоего отца. — Чанджин дала ей два золотых кольца, которые свекровь вручила ей перед смертью. — Постарайся не продавать их без нужды. У тебя должно быть что-то на случай, если понадобятся деньги. Ты бережливая девочка, но воспитание ребенка — это большие расходы. Будут вещи, которых вы не можете ожидать, например, посещения врача. Если это мальчик, понадобятся сборы за школу. Если пастор не даст тебе денег на домашнее хозяйство, зарабатывай что-то и откладывай сбережения для чрезвычайных ситуаций. У женщины всегда должно быть что-то свое на черный день. Обращайся с семьей мужа с почтением. Повинуйся им. Если допустишь ошибку, они проклянут нашу семью. Подумай о своем добром отце, который всегда делал все возможное для нас. — Чанджин попыталась вспомнить что-нибудь еще, но ей было трудно сосредоточиться.

Сонджа засунула кольца в кошелек под своей блузкой, где держала часы и деньги.

— Прости, мама.

— Я знаю, я знаю. — Чанджин прикрыла ладонью рот и погладила волосы Сонджи. — Ты — все, что у меня есть. Теперь у меня нет ничего.

— Я попрошу пастора Исэка написать тебе, когда мы прибудем.

— Да, да. И если тебе что-нибудь понадобится, попроси Исэка написать мне письмо на простом корейском, и я попрошу кого-нибудь в городе прочитать его для меня. — Чанджин вздохнула. — Хотелось бы, чтобы мы умели сами читать наши письма.

— Мы знаем цифры, умеем считать. Отец научил нас.

Чанджин улыбнулась.

— Да. Твой отец научил нас. Твой дом — с твоим мужем, — сказала она; так сказал ее собственный отец, когда она выходила замуж за Хуни. «Никогда не возвращайся домой», сказал он, но Чанджин не могла повторить это своему ребенку. — Создай хороший дом для мужа и вашего ребенка. Это твоя работа. Они не должны страдать.

Исэк вернулся, очень спокойный. Десятки людей получили отказ из-за отсутствия бумаг или сборов, но у них с Сонджей документы были в порядке. Офицеры не имели оснований его беспокоить. Он и его жена могли отправляться в путь.

### 12

Осака, апрель 1933 года


Когда Пэк Ёсоп уставал переминаться с ноги на ногу, он ходил вдоль железнодорожных путей на станции в Осаке, как заключенный в камере. Один. По природе Ёсоп был разговорчив, но, хотя его японский заметно улучшился, избавиться от акцента никак не удавалось. По внешнему виду он не отличался от окружающих и мог рассчитывать на вежливую улыбку, но стоило ему что-то сказать, как отношение резко менялось. Он был корейцем и принадлежал, с точки зрения японцев, к низшему и коварному племени. В любой ситуации корейцев считали потенциальными нарушителями спокойствия. Прожив в Японии уже более десяти лет, Ёсоп все это отлично понимал. Патрульный на станции Осака заметил беспокойство Ёсопа, но взволнованно ожидать прибытия поезда — не преступление.

Полицейский не знал, что он был корейцем. Большинство японцев утверждали, что могли различать японцев и корейцев по чертам лица, но все корейцы знали, что это ерунда. Ёсоп носил уличную одежду скромного рабочего из Осаки: костюм в западном стиле, рубашку и тяжелое шерстяное пальто, довольно новое и качественное. Давным-давно он отложил в сторону одежду, которую привез из Пхеньяна — дорогие костюмы, заказанные его родителями у хорошего портного, который шил для канадских миссионеров и их семей. В течение последних шести лет Ёсоп работал мастером на бисквитной фабрике, присматривая за тридцатью девушками и двумя мужчинами. На работе от него требовалась аккуратность, не более того. Он не должен был одеваться лучше, чем его босс, Симамура-сан, иначе тот мог заменить Ёсопа на более скромного сотрудника. Каждый день поезда из Симоносеки и паромы из Чеджу привозили голодных корейцев в Осаку, и Симамура-сан мог выбрать любого.

Ёсоп был рад, что его младший брат прибывал в воскресенье, его единственный выходной день. Кёнхи готовила пир. В противном случае она пришла бы сейчас вместе с ним. Им было ужасно любопытно, что за девушку выбрал Исэк. Ее положение шокировало, но то, что Исэк решил сделать, не удивляло. В семье давно привыкли к его самоотверженности. Больному мальчику обильные блюда приносили в комнату на лаковом подносе. Тем не менее он оставался тонким, как палочки для еды, хотя поднос возвращался на кухню пустым. Дело в том, что Исэк активно угощал слуг — никто не уходил от него без лакомства. Ёсоп подумал, что рис и рыба — это одно, но этот брак выглядит чрезмерным. Стать отцом чужого ребенка! Кёнхи взяла с него обещание не оценивать ситуацию, пока они не познакомятся с невесткой.

Когда поезд из Симоносеки прибыл на вокзал, толпа ожидающих придвинулась к путям. Исэк был на голову выше других и выделялся в толпе. Серая шляпа на красивой голове, очки в черепаховой оправе на прямом тонком носу. Исэк осмотрелся и, заметив брата, помахал ему тощей рукой.

Ёсоп бросился к нему. Мальчик стал взрослым мужчиной! Исэк оказался даже тоньше, чем при их прежней встрече, бледная кожа отливала оливковым тоном, вокруг сияющих улыбающихся глаз появились тонкие морщины. У Исэка было лицо Самоэля, и это вызывало у Ёсопа странное чувство. Западный костюм, сшитый семейным портным, висел мешком. Застенчивый болезненный мальчик за одиннадцать лет превратился в высокого джентльмена, но его изможденное тело истощилось от болезни. Как родители позволили ему в таком состоянии поехать в Осаку? Зачем Ёсоп настаивал на этом?

Ёсоп обнял брата и притянул его к себе. В Японии Ёсоп касался только жены, было непривычно почувствовать щетину брата на собственной коже.

— Как ты вырос!

Они оба засмеялись, потому что это было правдой, и потому, что они слишком давно не видели друг друга.

— Брат, — сказал Исэк. — Мой брат.

— Исэк, ты здесь. Я так рад.

Исэк сиял, он не мог отвести взгляд от лица старшего брата.

— Но ты вырос намного больше меня. Это неуважительно!

Исэк насмешливо поклонился.

Сонджа стояла в стороне с вещами. Ее успокоила братская легкость и теплота встречи. Брат Исэка Ёсоп показался ей забавным. Он немного напоминал весельчака Фатсо. Когда тот узнал, что она вышла замуж за Исэка, то сделал вид, что упал в обморок. Спустя несколько мгновений он достал свой кошелек и дал ей две иены — зарплата рабочего за два дня, и посоветовал ей купить что-нибудь вкусное, чтобы съесть вместе с мужем, когда доберутся до Осаки.

— Когда будете жевать сладкие рисовые лепешки в Японии, вспомните меня, одинокого и грустного в Йондо, скучающего по тебе; представьте, что сердце Фатсо вырвано, как нутро сибаса.[8] — Он притворился, что плачет, растирая глаза мясистыми кулаками, и громко засопел.

Братья сказали ему заткнуться, и каждый из них также дал ей по две иены в качестве свадебного подарка.

— И ты женат! — сказал Ёсоп, внимательно глядя на маленькую девушку рядом с Исэком.

Сонджа поклонилась своему шурину.

— Рад видеть тебя, — сказал Ёсоп. — Ты была малышкой, вечно следовала за своим отцом. Возможно, тебе было пять или шесть? Я не думаю, что ты меня помнишь.

Сонджа покачала головой.

— Я хорошо помню твоего отца. Я огорчился, узнав о его смерти; он был очень мудрым человеком. Мне нравилось разговаривать с ним. Он не говорил лишних слов, но хорошо обдумывал каждое. И твоя мать готовила самые выдающиеся блюда.

Сонджа опустила глаза.

— Спасибо, что позволили мне приехать сюда, старший брат. Моя мать посылает вам глубокую благодарность за вашу щедрость.

— Ты и твоя мать спасли жизнь Исэка. Я благодарен вам, Сонджа, наша семья благодарна вашей семье.

Ёсоп взял тяжелые чемоданы Исэка, а Исэк взял узлы с вещами Сонджи. Ёсоп заметил, что ее живот уже выпирает, но не слишком явно. Он перевел взгляд в сторону выхода со станции. Девушка не выглядела как деревенская блудница. Она казалась такой скромный и простой, что Ёсоп подумал: может, ее изнасиловал кто-то из знакомых? Случалось, что в таких ситуациях девушку обвиняли в том, что она сама соблазнила мужчину.

— Где сестра? — спросил Исэк, оглядываясь в поисках Кёнхи.

— Дома, готовит ужин. Тебе лучше проголодаться. Соседи должны умирать от зависти — такие запахи долетают с нашей кухни!

Исэк улыбнулся; он обожал свою невестку. Сонджа плотнее закуталась в куртку, заметив, что прохожие косятся на ее традиционную корейскую одежду. Никто на станции не был в ханбоке.

— Моя невестка — замечательный повар, — сказал Исэк, обращаясь к Сондже, он был доволен, что снова увидит Кёнхи.

Ёсоп заметил, что люди смотрят на девушку. Он понял, что ей нужна другая одежда.

— Пойдем домой! — Он быстро вывел их со станции.

Дорога перед вокзалом Осаки была заполнена трамваями, полчища пешеходов входили и выходили через главные двери. Сонджа следовала за братьями, которые осторожно продвигались в толпе. Когда они подошли к проезжей части, она на мгновение обернулась и взглянула на фасад вокзала. Здание в западном стиле казалось ей непривычным: она никогда прежде не видела строение из камня и бетона. Станция Симоносеки, которая показалась ей большой, выглядела совсем маленькой по сравнению с этим огромным сооружением. Мужчины быстро пошли вперед, и она попыталась догнать их. Сонджа вдруг подумала, что чувствует себя так, словно была в Осаке раньше, словно прежде ездила на пароме до Симоносеки, на поезде до Осаки. Когда машины проезжали мимо них, она удивлялись, что они выглядели как металлические быки на колесах, как и говорил ей Хансо. Она была деревенской девушкой, но она слышала обо всех этих вещах. Но она не могла показать, что знала о компостировании билетов, иммиграционных чиновниках, носильщиках, электрических лампах, керосиновых печах и телефонах, поэтому на остановке троллейбуса Сонджа старалась выглядеть тихой и робкой. Она мечтала увидеть мир вместе с ним, но теперь она видела этот мир без него.

Ёсоп помог Сондже занять единственное свободное место в задней части вагона. Она забрала у Исэка упаковки со своими вещами и положила на колени. Братья стояли рядом друг с другом и обменивались новостями о семье. Сонджа не слушала мужской разговор.

Как и прежде, она прижимала узлы близко к сердцу и животу, вдыхая исчезающий запах дома. Широкие улицы в центре Осаки обрамляли ряды низких кирпичных зданий и магазинов с эффектными витринами. Японцы, которые поселились в Пусане, походили на тех, что жили здесь, но тут их было гораздо больше. На вокзале она видела молодых людей в фантастических западных костюмах, на фоне которых одежда Исэка выглядела старомодной и мешковатой, а красивые женщины в кимоно поразили бы беднягу Тукхи до обморока, и Сонджа с удовольствием разглядывала их цвета и роскошную вышивку. Встречались на улицах и очень плохо одетые люди, которые, возможно, тоже были японцами — таких она не видела в Пусане. Мужчины то и дело сплевывали. Это ее удивило.

Они вышли в Икайно, гетто, где жили корейцы. Когда они добрались до дома Ёсопа, Сонджу поразило, как сильно тот отличался от хороших домов, которые она видела по дороге от станции. Отвратительное зловоние перебивало запах пищи и все другие ароматы. Сонджа хотела прикрыть нос и рот, но не позволила себе сделать это.

Икайно выглядел неопрятной деревней, состоящей из разнородных ветхих построек. Лачуги походили друг на друга лишь плохим качеством постройки и убогими материалами. Кое-где фасад и крыльцо были тщательно вымыты, но большинство домов выглядели совершенно негодными. Старые газеты и просмоленная бумага закрывали окна изнутри, а деревянные щепки использовались для герметизации щелей. Металл крыш проржавел. Похоже, жители использовали случайные дешевые или найденные материалы, создавая хлипкие временные хижины. Дым поднимался над тонкими стальными трубами. Весенний вечер был довольно теплым; дети, одетые в нелепые тряпки, метали палки, игнорируя пьяницу, уснувшего в переулке. Маленький мальчик недалеко от дома Ёсопа испуганно уставился на прибывших.

Ёсоп и Кёнхи жили в домике-коробке с пологой крышей. Его деревянная конструкция была покрыта гофрированной сталью. Фанерная панель с металлическим покрытием служила входной дверью.

— Это место подходит только для свиней и корейцев, — смеясь, сказал Ёсоп. — Это не совсем как дома, не так ли?

— Нет, но это будет очень хорошо для нас, — сказал Исэк, улыбаясь. — Прошу прощения за неудобства, которые мы причиняем.

Сонджа не могла поверить тому, что это дом Ёсопа и его жены. Невозможно, чтобы мастер фабрики жил в таком бедном квартале.

— Японцы не сдают нам приличные дома. Мы купили это жилище восемь лет назад. Я думаю, что мы единственные корейцы, у которых есть свой дом, но мы никому не говорим об этом.

— Почему? — спросил Исэк.

— Опасно заявлять, что ты владелец. Здесь ненавидят всех собственников. Я купил дом на деньги отца, которые он дал мне перед отъездом. Сейчас я не смог бы позволить себе купить его.

Свиной визг доносился из соседнего дома с окнами, заклеенными просмоленной бумагой.

— Да, наша соседка разводит свиней. Они живут в доме с ней и ее детьми.

— Как много детей?

— Четверо детей и три свиньи.

— Все там? — прошептал Исэк.

Ёсоп кивнул, подняв брови.

— Здесь не может быть такое дорогое жилье, — сказал Исэк; он планировал арендовать дом для Сонджи, себя и ребенка, и теперь был растерян.

— Арендаторы платят более половины своих доходов за жилье. Цены на продукты питания тоже намного выше, чем в Корее.

Хансо владел многими домами в Осаке. Как это возможно, задумалась Сонджа.

Боковая дверь, ведущая на кухню, открылась, и оттуда выглянула Кёнхи. Она поставила ведро, которое держала в руках, у порога.

— Что ты стоишь на улице? Заходите! — воскликнула она и бросилась к Исэку, обхватила его лицо ладонями. — Я так счастлива. Ты здесь! Слава Богу!

— Аминь, — сказал Исэк, счастливый встретить Кёнхи, которую знал с детства.

Потом хозяйка дома повернулась к Сондже:

— Ты не представляешь, как долго я хотела сестру. Я была так одинока здесь среди мужчин! — сказала Кёнхи. — Я беспокоилась, что вы перепутаете поезд. Как дела? Ты устала? Вы, должно быть, голодны.

Кёнхи взяла ладонь Сонджи в свои руки, и мужчины последовали за женщинами. Сонджа не ожидала такого теплого приема. У Кёнхи было замечательно красивое лицо, глаза — блестящие, как семена хурмы, и изящный рот. Она выглядела гораздо привлекательнее и ярче, чем Сонджа, которая была на десяток лет ее моложе. Темные гладкие волосы Кёнхи закалывала деревянной шпилькой, она носила хлопковый фартук на простом голубом платье в западном стиле и походила на крепкую, спортивную школьницу, а не замужнюю даму тридцати одного года.

Кёнхи потянулась за латунным чайником, покоящимся над керосиновым нагревателем, и налила чай в четыре терракотовые чашки, а потом встала рядом с Сонджей и погладила ее по волосам.

У девушки было обычное, плоское лицо и узкие глаза. Не уродлива, но и не особо привлекательна, с пухловатым лицом и отечными лодыжками. Сонджа заметно нервничала, и Кёнхи пожалела ее, хотя и знала, что не о чем беспокоиться. Две длинные косы, лежавшие на спине Сонджи, скреплялись тонкими конопляными веревочками. Ее живот торчал высоко, и Кёнхи подумала, что ребенок будет мальчиком.

Кёнхи передала ей чай, и Сонджа поклонилась, принимая чашку обеими чуть дрожащими руками.

— Тебе холодно? Ты легко одета.

Кёнхи положила на пол подушку возле низкого обеденного стола и заставила девушку сесть там, а потом закутала ее одеялом цвета зеленых яблок. Сонджа отхлебнула горячий ячменный чай.

Внешний вид дома противоречил его комфортабельному интерьеру. Кёнхи, которая выросла в семье, где было много слуг, научилась в других условиях сохранять чистоту и уют для себя и для мужа. В Корее они владели шестиэтажным домом, и на них, как семейную пару, приходилось три просторные комнаты — неслыханная роскошь в местном переполненном корейском анклаве, где десять человек могли спать в двухместной комнате. В Осаке же они купили дом у очень бедной японской вдовы, которая переехала в Сеул к сыну, когда Кёнхи прибыла, чтобы воссоединиться с Ёсопом.

— Никогда не давай никому денег, — поучал Ёсоп, глядя прямо в глаза Исэка, озадаченного этим приказанием.

— Разве мы не можем обсуждать эти темы после того, как они поужинают? Они только что приехали, — взмолилась Кёнхи.

— Если у вас есть припасенные деньги или ценные вещи, дайте мне знать. Мы отложим их, у меня есть банковский счет и место для хранения. Каждый, кто живет здесь, нуждается в деньгах, одежде, аренде и еде; ограбив вас, они решат все свои проблемы. Да, нас воспитывали иначе, но здесь много преступников и мошенников. Вы не понимаете, что это такое. Старайтесь избегать разговоров с соседями и никогда не позволяйте никому входить в дом, — сказал Ёсоп удивленным Исэку и Сондже. — Я надеюсь, что вы будете соблюдать эти правила, Исэк. Ты щедрый человек, но это может быть опасно для всех нас. Если люди подумают, что у нас есть дополнительный доход, наш дом будет ограблен. Мы должны быть очень осторожны. Как только вы начнете давать, они не остановятся, пока не разорят вас. Некоторые люди пьют и играют; матери приходят в отчаяние, когда деньги заканчиваются. Я не обвиняю их, но мы должны позаботиться о наших родителях и родителях Кёнхи.

— Он говорит все это, потому что у меня были проблемы, — сказала Кёнхи.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Исэк.

— Я давала еду соседям, когда впервые приехала сюда, и вскоре они стали приходить к нам каждый день. Я раздавала наши обеды, и они не остановились, когда мне пришлось откладывать еду на обед вашего брата на следующий день; однажды они ворвались в наш дом и забрали последний мешок с картофелем.

— Они были голодны, — сказал Исэк, пытаясь понять.

Ёсоп выглядел сердитым.

— Мы все голодны. Они воровали. Ты должен быть осторожен. То, что они корейцы, не значит, что они наши друзья. Будьте осторожны с другими корейцами; скверные люди знают, что полиция не будет слушать наши жалобы. Наш дом грабили дважды. Кёнхи потеряла все свои драгоценности. Я никогда не держу деньги или другие ценные вещи в доме.

Кёнхи ничего не добавила. Ей никогда не приходило в голову, что отказ от нескольких обедов приведет к потере ее обручального кольца, маминой заколки для волос и браслетов. После того как дом был ограблен во второй раз, Ёсоп долго сердился на нее.

— Теперь я буду жарить рыбу. Почему бы нам не поговорить за едой? — сказала она, улыбаясь, направляясь к крошечной кухне у задней двери.

— Сестра, позвольте мне помочь вам? — предложила Сонджа.

Кёнхи кивнула и похлопала ее по спине, прошептав:

— Не бойся соседей. Они хорошие люди. Мой муж прав, надо быть осторожным. Он хорошо знает, о чем говорит. Он не хочет, чтобы мы объединялись с людьми, которые здесь живут, поэтому я этого не делаю. Я была такой одинокой. Я так рада, что ты здесь. И будет ребенок! — Глаза Кёнхи засияли. — Ребенок в этом доме, и я буду тетей. Какое это благословение.

Кухня оказалась совсем мала: плита, пара умывальников и верстак, который использовался и как разделочная доска. Здесь хватало места для двух женщин, но они не могли свободно двигаться. Сонджа закатала рукава и вымыла руки под шлангом над примитивным сливом в полу. Отварные овощи надо было очистить, а рыбу поджарить.

— Сонджа… — Кёнхи слегка коснулась ее предплечья. — Мы всегда будем сестрами.

Молодая женщина с благодарностью кивнула. Вид готовых блюд напомнил ей, как же она проголодалась в пути. Кёнхи подняла горшок с крышкой — белый рис.

— Только на сегодня. Для вашей первой ночи. Это теперь твой дом.

### 13

После обеда две пары пошли в общественную баню, где мужчины и женщины мылись отдельно. Купальщицы были преимущественно японками и делали вид, что не замечают Кёнхи и Сонджу. Очистившись от грязи долгого путешествия, Сонджа почувствовала восторг. Она с наслаждением надела свежее нижнее белье и вернулась в новый дом чистой и сонной. По дороге Ёсоп уверял их: да, жизнь в Осаке трудна, но все изменения будут к лучшему. Как говорится, они еще приготовят вкусный отвар из камней и горечи. Японцы могли думать о них, что угодно, но для них самих важно одно: выжить и преуспеть. Теперь их четверо — Кёнхи заметила: скоро будет пятеро, — и они станут сильнее, действуя сообща.

Ёсоп предупреждал брата:

— Не вмешивайся в политику, не вступай в профсоюзы, не делай таких глупостей. Держи голову выше и работай, не вступай в общественные движения за независимость и не читай социалистические трактаты. За такие вещи полиция посадит вас в тюрьму. Я столько раз видел все это.

Исэк был слишком молод и болен, чтобы участвовать в Движении за независимость 1 марта, но многие из его организаторов были выпускниками семинарии в Пхеньяне.

— Здесь много активистов? — шепотом поинтересовался Исэк, хотя на дороге вокруг никого не было.

— Думаю, да. Больше в Токио, некоторые скрываются в Маньчжурии. Во всяком случае, когда этих парней ловят, они умирают. Если повезет, вас депортируют, но такое случается редко. Лучше не занимайся этим под моей крышей. Я пригласил тебя в Осаку. Для тебя есть работа в церкви.

Исэк уставился на Ёсопа, который заговорил непривычно сурово.

— Ты не станешь связываться с активистами, правильно? — строго спросил Ёсоп. — Ты должен думать о жене и ребенке.

Молчание Исэка беспокоило Ёсопа.

— Военная полиция будет преследовать тебя, пока ты не сдашься или не умрешь, — сказал Ёсоп. — И твое здоровье, Исэк. Ты должен быть осторожным, чтобы не заболеть снова. Я видел арестованных здесь. Даже если они выходят из тюрьмы, это не похоже на возвращение. Судьи здесь японские, полицейские — японцы, законы неясны. И ты не сможешь доверять другим корейцам. Есть шпионы и провокаторы. В дискуссионных группах поэзии есть шпионы, и в церкви тоже. В конце концов каждого активиста снимают, как спелый фрукт с дерева глупости. Они заставят тебя подписать признание даже в том, чего ты никогда не делал, понимаешь? — Ёсоп замедлил шаг.

Кёнхи коснулась рукава мужа.

— Йобо, ты слишком переживаешь. Исэк не замешан в таких делах. Давай не станем портить их первую ночь.

Ёсоп кивнул, но его снедало беспокойство. Тревожась за брата, он должен был растолковать обстановку, убедить Исэка в том, что протест — это только для молодых людей без семьи.

— Мать и отец убьют меня, если ты снова заболеешь или попадешь в беду. Это будет на твоей совести. Ты хочешь, чтобы я умер?

Исэк обнял брата за плечи.

— А ты стал ниже, — с улыбкой сказал Исэк.

— Ты меня слушаешь? — тихо спросил Ёсоп.

— Я обещаю вести себя хорошо. Обещаю слушать тебя. Ты не должен так беспокоиться. Иначе поседеешь и потеряешь здоровье.

Ёсоп рассмеялся. Именно это было ему нужно — чтобы младший брат находился рядом. Хорошо, когда кто-то знает тебя по-настоящему и даже дразнит. Жена была сокровищем, но она отличалась от этого худого человека, которого он знал с рождения. Мысль о том, что Исэк попадет в мрачный мир политики, пугала его.

— Настоящая японская баня. Это было замечательно, — сказал Исэк. — Просто замечательно. Не так ли?

Ёсоп кивнул, молясь, чтобы Исэк не навредил себе и ему. Чистая радость от прибытия брата оказалась недолгой.

По пути домой Кёнхи рассказала Исэку и Сондже о знаменитом магазине лапши рядом с вокзалом и пообещала отвести их туда. Дома Кёнхи включила свет, и Сонджа вспомнила, что теперь она здесь живет. На улице царили тишина и темнота, крошечная лачуга была залита чистым, ярким теплом. Исэк и Сонджа направились к своей комнате, и Кёнхи пожелала им спокойной ночи.

Их комната без окон вмещала матрас-футон и небольшой комод. Свежая бумага покрывала низкие стены; маты татами были вычищены; Кёнхи обновила стеганые одеяла новой хлопковой тканью. Керосиновый обогреватель был даже лучше, чем в главной комнате, где спали Кёнхи и Ёсоп.

Исэк и Сонджа спали на общем поддоне. Провожая дочь, Чанджин говорила с ней о сексе, как о чем-то новом для дочери; она объяснила, чего ожидает муж; и сказала, что близость допустима при беременности. Делай, что можешь, чтобы угодить своему мужу. Мужчине нужно заниматься сексом.

С потолка свисала единственная электрическая лампочка, слабо освещавшая комнату. Сонджа взглянула на мужа, и Исэк тоже поднял глаза.

— Ты, должно быть, устала, — сказал он.

— Я в порядке.

Сонджа склонилась, чтобы развернуть постель. Каково это — спать рядом с Исэком, который теперь стал ее мужем? Кровать была готова быстро, но они все еще не сняли уличную одежду. Сонджа достала ночную рубашку: белую, муслиновую, которую мать сшила ей из двух старых. Но как переодеваться? С рубашкой в руках она опустилась на колени перед постелью.

— Хочешь, чтобы я погасил свет? — спросил он.

— Да.

Исэк потянул за цепочку и выключил лампу, но комната все еще была заполнена тусклым свечением из соседнего помещения, отделенного бумажным экраном. С другой стороны за тонкой стеной шумела улица; громко разговаривали прохожие, визжали свиньи. Казалось, улица была внутри, а не вне дома. Исэк снял одежду и остался в нижнем белье — Сонджа уже видела эти вещи, так как несколько месяцев их стирала. Она видела на его одежде следы рвоты, поноса и крови от кашля, чего обычно не знает молодая жена. В некотором смысле они прожили вместе дольше и более тесно, чем большинство людей, только что вступивших в брак. Они не должны волноваться, сказал он себе. И все же Исэку было неловко. Он никогда не спал с женщиной, и хотя он знал, что должно рано или поздно произойти, он не имел понятия, как это должно начаться.

Сонджа сняла дневную одежду. В бане, в ярком электрическом свете, она с тревогой заметила темную вертикальную полосу от лобка до основания тяжелой, чуть обвисшей груди. Она надела ночную сорочку.

Как дети, свежие после купания, Исэк и Сонджа быстро скользнули под сине-белое одеяло, хранившее легкий запах мыла. Сонджа хотела ему что-то сказать, но не знала, что именно. Их знакомство началось с его болезни и ее стыда, от которого он ее спас. Возможно, здесь, в новом доме, они могли бы начать все сначала. Лежа в комнате, которую приготовила для них Кёнхи, Сонджа ощутила надежду. Ей пришло в голову, что она пыталась вернуть Хансо, вспоминая его, хотя это не имело смысла. Она хотела посвятить себя Исэку и ребенку. Для этого нужно забыть Хансо.

— Твоя семья очень добра.

— Жаль, что ты не можешь встретиться с моими родителями. Отец похож на моего брата — он добродушный и честный. Мать мудрая; она кажется сдержанной, но она всем пожертвует, чтобы защитить близких. Она во всем поддерживает Кёнхи. — Он тихо рассмеялся.

Сонджа кивнула, пытаясь представить себе его мать.

Исэк придвинулся к ее подушке, и она затаила дыхание. Неужели он испытывает к ней желание? Как это возможно? Исэк заметил, что, когда Сонджа волновалась, она слегка щурилась, как будто пыталась видеть лучше. Ему нравилось быть с ней — такой ловкой и спокойной, но не беспомощной — и это его привлекало; хотя он и сам не был беспомощным, Исэк знал, что ему не всегда хватает трезвости и практичности. Их путешествие из Пусана вымотало бы любого человека, не говоря о беременной женщине, но она ни разу не пожаловалась и не рассердилась. Всякий раз, когда он забывал есть или пить или надеть пальто, она напоминала ему об этом без малейших упреков. Исэк умел разговаривать с людьми, задавать вопросы и выслушивать; а она, казалось, понимала, как выжить, и это было именно тем, чего ему не хватало.

— Сегодня я хорошо себя чувствую. Нет тяжести в груди, — сказал он.

— Наверное, это из-за бани. И обед был хороший. Я не помню, когда мы так хорошо ели. В этом месяце мы два раза ели белый рис. Я чувствую себя богатой.

Исэк рассмеялся.

— Мне жаль, что я не могу каждый раз кормить тебя белым рисом.

Исэк не привык беспокоиться о еде, о том, где спать или что носить, но теперь, когда он был женат, он подумал, что должен научиться заботиться о семейных нуждах.

— Нет-нет, я не это имела в виду. Не обязательно иметь роскошные вещи. — Сонджа мысленно обругала себя, она не хотела, чтобы он счел ее балованной.

— Мне тоже нравится белый рис, — ответил он, хотя редко думал о том, что ел; он хотел прикоснуться к ее плечу, чтобы успокоить, но смутился, а потом лежал неподвижно, прижав руки к бокам.

Она хотела еще поговорить. Вот так перешептываться в темноте было легче, чем на пароме или в поезде.

— Твой брат очень интересный; моя мать упоминала, что он рассказывал забавные истории и смешил отца…

— Такого не должно быть, но я всегда любил его больше всех в семье. Когда мы росли, его часто ругали, потому что он ненавидел школу. У брата были проблемы с чтением и письмом, но он ладил с людьми и отличался замечательной памятью. Он никогда ничего не забывает, стоит ему услышать, он легко усваивает чужие языки просто со слуха. Он может немного говорить на китайском, английском и русском. И он всегда имел талант к механике. Все в нашем городе любили его, никто не хотел, чтобы он отправился в Японию. Мой отец мечтал, что он станет врачом, но это было невозможно, так как он не способен сидеть и учиться. В школе его отчитывали за то, что он недостаточно старался. Он предпочел бы быть больным, как я, и оставаться дома. Ко мне учителя приходили на дом, а иногда он просил меня сделать задания за него, когда он пропускал школу, чтобы пойти на рыбалку или плавать с друзьями. Я думаю, он уехал в Осаку, чтобы не спорить с отцом. Он хотел сам разбогатеть и не собирался учиться на врача. В Корее все только теряли деньги, там сделать капитал никто не мог.

Они помолчали, вслушиваясь в уличные звуки: женщина кричала на своих детей, группа подвыпивших мужчин распевала: «Ариран, ариран, арарий». Вскоре до них стал доноситься храп Ёсопа и легкое ровное дыхание Кёнхи, как будто те лежали рядом с ними. Исэк положил правую руку на живот Сонджи, но не почувствовал никакого движения. Она никогда не говорила о ребенке, но Исэк часто задавался вопросом, как он растет внутри нее и что она чувствует.

— Ребенок — это дар Господа, — сказал он.

— Должно быть, так.

— У желудка чувствуется тепло, — сказал он.

Кожа на ее ладонях огрубела и покрылась мозолями, но на животе оставалась гладкой и упругой, как тонкая ткань. Она его жена, и он должен быть увереннее в себе, однако именно это ему не удавалось. Он почувствовал, как член между его ногами вырастает на полную длину — такое случалось с ним каждое утро, еще с тех пор как он был мальчиком, но теперь все было иначе, ведь рядом с ним была женщина. Конечно, он пытался угадать, как все получится. Но он не ожидал тепла, близости, того волнения, которое вызывает в нем ее дыхание и робость, и страха, что он может ей не понравиться. Его рука легла ей на грудь — мягкую и тяжелую. Ее дыхание изменилось.

Сонджа попыталась расслабиться; Хансо никогда не касался ее с такой нежностью. Когда она встречалась с ним в бухте, секс был торопливым, порой резким, а потом она видела, как на его лице появлялись облегчение и благодарность, а потом ей приходилось обмывать ноги в холодной морской воде. Хансо гладил ее подбородок и шею, он любил прикасаться к ее волосам. Однажды он захотел, чтобы она расплела косы, и она сделала это, из-за чего опоздала домой, снова заплетая их. Внутри ее тела рос его ребенок, а он не мог почувствовать этого, потому что его не было рядом.

Сонджа открыла глаза; глаза Исэка тоже были открыты, и он улыбался ей, его рука чуть сжимала ее сосок; и она откликнулась на его прикосновение.

— Йобо, — сказал он.

Он ее муж, и она полюбит его.

### 14

Рано утром по карте, нарисованной братом на клочке оберточной бумаги, Исэк нашел пресвитерианскую церковь — крытый сланцевыми плитками деревянный каркасный дом на одной из боковых улиц района Икайно, в нескольких шагах от главной оси. Единственным отличительным признаком культового назначения этого здания был скромный белый крест на коричневой деревянной двери.

Служитель Ху, молодой китаец, воспитанный пастором Йоо, проводил Исэка в церковный офис. Пастор Йоо беседовал с братом и сестрой. Ху и Исэк ждали у двери офиса. Молодая женщина говорила вполголоса, и Йоо сочувственно кивал.

— Может, мне вернуться позже? — тихо спросил Исэк.

— Нет, господин.

Ху украдкой присматривался к новому священнику.

Пастор Пэк Исэк выглядел не слишком крепким. Ху был впечатлен его явной доброжелательностью, но считал, что мужчина в расцвете лет должен быть повыше ростом. Пастор Йоо был когда-то силен, способен пробегать большие расстояния, играл в футбол. Теперь он заметно состарился и стал ниже; страдал от катаракты и глаукомы.

— Каждое утро пастор Йоо спрашивал, есть ли вести от вас. Мы не знали, когда вы приедете. Если бы мы знали дату вашего приезда, я бы вчера встретил вас на вокзале.

Ху было не больше двадцати лет, он отлично говорил по-японски и корейски, держался солидно. На нем была поношенная белая рубашка с высоким воротником, заправленная в коричневые шерстяные брюки, и темно-синий свитер из толстой шерсти. Вероятно, вещи достались ему от прежних канадских миссионеров.

Исэк отвернулся, чтобы откашляться.

— Дитя мое, кто это с тобой? — Йоо обернулся к двери и взглянул на гостя через очки в тяжелой роговой оправе. Глаза его затянула молочная пленка, но выражение лица оставалось спокойным и уверенным. Зрение старого пастыря ослабело, но слух оставался острым. Он не мог различить фигуры, но узнал голос Ху, маньчжурского сироты, которого оставил в церкви японский офицер.

— Это пастор Пэк, — сказал Ху.

Брат и сестра, сидевшие на полу перед пастором, повернулись и поклонились.

Йоо не терпелось прекратить разговор с молодыми людьми, но их проблемы были далеки от разрешения.

— Подойди ко мне, Исэк. Нелегко было дождаться тебя.

Исэк повиновался.

— Наконец ты тут, аллилуйя. — Йоо положил правую руку на голову Исэка для благословения.

— Извините, что заставил вас ждать. Я только вчера вечером прибыл в Осаку.

Несмотря на почти утраченное зрение, пастор выглядел бодрым, осанка у него была прямой и твердой.

Брат и сестра молча смотрели на встречу двух священнослужителей. Ху опустился на колени, ожидая указаний Йоо.

— Спасибо, что позволили мне приехать, — сказал Исэк.

— Я рад, что ты здесь. Привез ты с собой жену? Ху прочитал мне твое письмо.

— Сегодня она осталась дома. Она придет со мной в воскресенье.

— Да, да. — Старый пастор кивнул. — Прихожане будут очень рады, что ты здесь. Ах, я должен представить эту семью!

Брат и сестра снова поклонились Исэку. Они заметили, что старый пастор выглядел счастливее, чем когда-либо прежде.

— Они обратились по семейному вопросу, — объяснил Йоо Исэку, затем повернулся к брату и сестре.

Женщина не скрывала раздражения. Они с братом прибыли из сельской местности в Чеджу и были не так хорошо воспитаны, как молодые горожане. Смуглая девушка с густыми черными волосами выглядела здоровой, поразительно красивой и юной. На ней была белая рубашка с длинными рукавами и плотно застегнутым воротником и темно-синие жилет и юбка.

— Это новый пастор, Пэк Исэк. Мы спросим и его совета? — Формально это был вопрос, но тон Йоо не допускал возражений.

Исэк улыбнулся молодым людям. Сестре было лет двадцать, брат показался ему моложе. Дело оказалось сложным, но обычным. Брат и сестра спорили о деньгах. Сестра принимала подарки от японского менеджера на текстильной фабрике, где она работала, — женатого и имевшего пятерых детей, да и по возрасту бывшего старше ее отца. Менеджер приглашал девушку в рестораны и дарил ей безделушки и наличные деньги. Она отправила всю сумму родителям, которые жили вместе с очень бедным дядей. Брат считал, что неправильно брать деньги у менеджера сверх обычной зарплаты, но сестра не соглашалась.

— Чего он от нее хочет? — прямо спросил брат, глядя в лицо Исэку. — Ей следует прекратить эти встречи. Это грех.

Йоо склонил голову, устав от собственной непреклонности. Девушка была в ярости, потому что ей пришлось прийти сюда, и ее возмущали обвинения младшего брата.

— Японцы отобрали ферму нашего дяди. У нас нет работы дома, если японец хочет дать мне карманные деньги или накормить ужином, я в этом вреда не вижу, — заявила она. — Я бы взяла вдвое больше, если бы смогла. Не так уж это много.

— Он недаром старается и недорого тебя ценит, — возмущенно сказал брат.

— Я никогда не позволю Йошикава-сан коснуться меня. Я сижу, улыбаюсь и слушаю, как он говорит о своей семье и о работе. — Она не упомянула, что наливала ему спиртное и наносила на щеки румяна, которые он купил для нее, а потом стирала их, прежде чем вернуться домой.

— Он платит тебе, чтобы ты заигрывала с ним. Ты ведешь себя как блудница! — воскликнул брат. — Порядочные женщины не ходят в рестораны с женатыми мужчинами! Отец сказал, что пока мы работаем в Японии, я отвечаю за тебя и должен следить за сестрой. Какая разница, что она старше? Она девушка, а я мужчина. Я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Я не позволю!

Брат был на четыре года моложе своей девятнадцатилетней сестры. Раньше они жили с дальним родственником в переполненном доме в Икайно. Жена этого человека, пожилая женщина, не донимала их, пока они платили свою долю аренды, и она не ходила в церковь, так что пастор Йоо не знал ее.

— Отец и мать дома голодают. Дяде нечем кормить своих жену и детей. Я бы продала собственные руки, если бы могла. Бог хочет, чтобы я помогла родителям. Грех не заботиться о них. Если это опозорит меня… — девушка заплакала. — Разве невозможно, что Господь послал Йошикаву-сан в качестве поддержки для нас? — Она с надеждой посмотрела на пастора Йоо, который взял девушку за руки и склонил голову, словно в молитве.

Йоо глубоко вздохнул.

— Как трудно, должно быть, принимать вес этого мира на хрупкие плечи. Знают ли ваши родители, где вы взяли эти деньги?

— Они думают, что это из моей зарплаты, но она едва покрывает нашу аренду и расходы на еду. Брат должен ходить в школу. Мать сказала мне, что мой долг — помочь ему получить образование. Он угрожает бросить учебу, поскольку хочет работать, но это глупое решение, если взглянуть на ситуацию в долгосрочной перспективе. Без образования он навсегда останется на этой ужасной работе. Ему надо научиться читать и писать по-японски.

Исэк поразился силе и уму девушки: она подумала обо всем. Он был несколькими годами старше, но вряд ли бы сумел все так хорошо продумать. Ему не приходилось отдавать родителям заработанные деньги, потому что он вообще никогда не зарабатывал. Когда он получил приглашение в Осаку, условия не обсуждались; он предположил, что ему заплатят достаточно, чтобы поддержать существование, причем теперь не только его собственное, но и жены и ребенка. В присутствии этих молодых людей он почувствовал себя эгоистичным дураком.

— Пастор Йоо, мы хотим, чтобы вы приняли решение. Она не слушается меня. Я не могу узнать, куда она идет после работы. Если она будет встречаться с этим козлом, он сделает что-то ужасное, и никто не позаботится о том, что с ней происходит. Вас она выслушает, — тихо сказал брат.

Сестра опустила голову. Ей не хотелось, чтобы пастор Йоо плохо думал о ней. Утро воскресенья было для нее особенным: только в церкви она чувствовала себя хорошо. Она не делала ничего постыдного с Йошикавой-сан, но понимала, что его жена не знает об их встречах, и он часто брал ее за руку, и хотя это не казалось опасным, но и невинным тоже не выглядело. Не так давно он упомянул, что она должна сопровождать его до чудесного места в Киото, но она возразила, сказав, что ей нужно позаботиться о еде брата.

— Мы должны поддерживать нашу семью, это правда, — согласился Йоо, сестра кивнула с облегчением. — Но мы должны быть осторожны и сохранять добродетель. Она ценнее денег. Ваше тело — священный храм, где пребывает Святой Дух. Забота вашего брата законна. Ваша чистота и репутация также важны, если вы хотите выйти замуж. Мир сурово судит девушек. Это неправильно, но так все устроено в этом грешном мире, — сказал он.

— Но он не может бросить школу, господин. Я обещала маме… — сказала сестра.

— Он молод. Он может пойти в школу позже, — возразил Йоо, хотя понимал, что это маловероятно.

Брат оживился, он не ожидал такой поддержки. Он ненавидел школу — японские учителя считали его глупым, а другие ученики ежедневно издевались над его одеждой и акцентом. Он планировал заработать побольше, чтобы сестра могла уйти с фабрики и поискать работу в другом месте, а он сам смог бы посылать деньги в Чеджу.

Молодая женщина всхлипнула.

Йоо еще раз вздохнул и спокойно сказал:

— Вы правы, было бы лучше, если бы ваш брат ходил в школу. Хотя бы год или два, чтобы он мог научиться читать и писать. Образование очень важно, нашей стране нужно новое поколение грамотных людей, которые поведут нас вперед.

Сестра успокоилась, думая, что пастор еще может занять ее сторону. Она не хотела встречаться с Йошикавой, скучным и старым, от которого пахло камфорой, но она считала, что действует ради благородной цели, ради достойного будущего семьи, а потому она должна работать, а брат ходить в школу.

Исэк слушал Йоо в восхищении, он думал, что старший пастор очень опытный, а еще добрый и сильный.

— Сейчас Йошикава-сан не хочет ничего, кроме вашей компании, но он может пожелать большего, а вы окажетесь в долгу перед ним. Вы будете опасаться потери работы. И тогда будет слишком поздно. Вы думаете, что используете его, но разве так? Как ты думаешь, друг мой? — Пастор обернулся к Исэку.

Тот кивнул в знак согласия, довольный состраданием пастора и его мудростью. Он бы не знал, что сказать.

— Исэк, ты благословил бы этих детей? — спросил Йоо, и Исэк начал молиться за них.

Брат и сестра ушли без возражений, они, несомненно, вернутся в церковь в воскресенье утром, чтобы посетить службу.

Ху принес три больших чашки пшеничной лапши с соусом из черной фасоли. Трое мужчин помолились перед едой. Они сидели на полу, скрестив ноги, поставив горячую еду на низкий обеденный стол, сделанный Ху из ящиков. В комнате было холодно, и отсутствие подушек для сидения делало обстановку еще более неудобной. Исэк удивился, заметив это; ему непривычно было сидеть на голом бетонном полу.

— Ешь, сынок. Ху — прекрасный повар. Я бы оголодал без него, — сказал Йоо и начал есть.

— Девушка не перестанет встречаться с тем человеком, как вы думаете? — спросил Ху.

— Если она забеременеет, Йошикава выбросит ее, а тогда в любом случае школа для брата закончится. Менеджер — всего лишь сентиментальный старый дурак, который хочет быть с молодой девушкой и думать, что он влюблен. Скоро он пожелает лечь с ней, а в итоге начнет терять к ней интерес. Мужчин и женщин не слишком сложно понять. Она должна прекратить встречи с менеджером, а брату надо устроиться на работу. Потом ей надо сменить рабочее место. Вместе они получат достаточно денег, чтобы жить здесь и посылать что-то родителям.

Исэк был удивлен тем, как изменился тон пастора: он стал холодным, почти надменным. Ху кивнул и спокойно ел лапшу. Йоо повернулся к Исэку.

— Я видел такое много раз. Девушки думают, что будут управлять ситуацией, потому что мужчины кажутся им уступчивыми и мягкими, но в конечном итоге платят за ошибки именно девушки. Господь прощает их, но мир нет.

— Да, — пробормотал Исэк.

— Как устроилась твоя жена? У брата достаточно места для вас двоих?

— Да. У моего брата есть комната. Моя жена ждет ребенка.

— Так быстро! Прекрасно! — воскликнул Йоо.

— Это замечательно, — взволнованно откликнулся Ху.

Наблюдать за играми детей в задней части святилища было любимым развлечением Ху Цзиньтао. До приезда в Японию он жил в большом приюте, и ему нравилось слышать детские голоса.

— Где живет ваш брат?

— Всего в нескольких минутах отсюда. Я понимаю, что хорошее жилье сложно найти.

Йоо рассмеялся.

— Никто не хочет сдавать жилье корейцам. Как пастор, вы еще увидите, как здесь живут корейцы. Вы даже не представляете себе: десяток человек в комнате, рассчитанной на двоих, все спят на полу вповалку. Свиньи и цыплята живут внутри домов. Нет проточной воды. Нет тепла. Японцы думают, что корейцы грязные, но у них нет выбора, кроме как жить в убожестве. Я видел, как опускались аристократы из Сеула, не имея денег на посещение бани, не имея приличной одежды и обуви, не в состоянии работать в качестве носильщиков на рынке. Им некуда идти. Даже те, кто работает, не могут найти пристойное жилье.

— А тем, кого привезли сюда японские компании, разве им не предоставляют жилье?

— В шахтах или на крупных фабриках есть лагеря, как в Хоккайдо, но они не для семей, и условия там удручающие, — бесстрастно сказал Йоо, и его тон снова удивил Исэка.

— Где вы живете? — спросил Исэк у старого пастыря.

— Я сплю в офисе. В этом углу. — Йоо указал в сторону плиты. — А Ху спит в том углу.

— Здесь нет ни поддонов, ни постельных принадлежностей.

— Они в шкафу. Ху каждый вечер устраивает постели для нас, а утром убирает их. Мы могли бы освободить место для вас и вашей семьи, если нужно будет остановиться здесь. Это будет частью вашей оплаты.

— Спасибо, но я думаю, что сейчас все в порядке.

Ху кивнул: ему бы хотелось, чтобы при церкви появился ребенок, но он понимал, что условия для него были бы довольно суровыми.

— А еда?

— Ху готовит для нас на плите в задней части дома. Там есть раковина с проточной водой. К счастью, миссионеры обо всем позаботились.

— У вас нет семьи? — спросил Исэку Йоо.

— Моя жена умерла через два года после того, как мы прибыли в Осаку. Пятнадцать лет тому назад. У нас никогда не было детей. — Йоо добавил: — Но Ху для меня стал сыном. Он мое благословение, а теперь вы приехали, чтобы порадовать нас обоих.

Ху покраснел, довольный словами наставника.

— Как у вас с деньгами? — спросил Йоо.

— И я хотел бы поговорить с вами об этом, — сказал Исэк, неуверенный, стоит ли ему обсуждать свои дела в присутствии Ху, однако понимая, что Ху служит для пастора глазами.

Йоо поднял голову и заговорил деловито, как настоящий коммерсант:

— Твоя заработная плата будет составлять пятнадцать иен в месяц. Этого недостаточно даже для одного человека. Мы с Ху не получаем зарплату вообще, только расходы на проживание. Кроме того, я не могу гарантировать эти пятнадцать иен. Канадские церкви присылают нам некоторую поддержку, но она приходит нерегулярно, а прихожане бедны и много дать не могут. С тобой все будет хорошо?

Исэк не знал, что сказать. Он понятия не имел, сколько должен вносить за проживание у брата. Не знал даже, как спросить его об этом, как обсуждать с ним средства на существование его самого, а также его жены и ребенка.

— Может ли твоя семья помочь? — Йоо отчасти рассчитывал на это, приглашая Исэка. Ему сказали, что молодой пастор даже не спрашивал о зарплате, когда соглашался поехать в Осаку.

— Я… Господин, я не могу просить брата о помощи.

— Почему?

— Наши родители в последнее время продавали земли, чтобы платить налоги, и сейчас все очень сложно. Мой брат посылает им деньги. Я полагаю, что ему приходится также поддерживать семью жены.

Йоо кивнул. Этого он не ожидал, хотя следовало. Семья Исэка ничем не отличалась от других, оказавшихся в зависимости от колониального правительства. С потерей зрения Йоо остро нуждался в образованном пасторе, знающем корейский и японский, способном помочь ему с написанием проповедей и административными делами.

Ху собрал опустевшие чаши со стола.

— Господь всегда обеспечивал нас, — сказал юноша.

— Да, мой сын, ты хорошо говоришь. — Йоо улыбнулся подопечному, подумав, как хотел бы дать ему образование. — Мы найдем способ решить проблемы. Должно быть, мои слова огорчают тебя. — Теперь его тон снова был мягким, как в разговоре с девушкой.

— Я благодарен за эту работу, господин. Я поговорю с семьей. Ху, конечно, прав, Господь обеспечит нас, — сказал Исэк.

— Это все, что я хотел услышать. Велика твоя верность Господу! — Голос пастора Йоо зазвучал торжественно и звонко: — Господь послал тебя нашей церкви. Конечно, Он позаботится обо всех наших материальных нуждах.

### 15

Лето пришло быстро. Солнце в Осаке стало жарким, и высокая влажность замедляла и без того тяжелые движения Сонджи. Однако работала она легко, и в ожидании ребенка они с Кёнхи должны были заботиться только о себе и о своих мужьях, которые не приходили домой до позднего вечера. Исэк проводил долгие дни и вечера в церкви, обслуживая потребности растущей общины, а Ёсоп днем управлял фабрикой бисквитов, а вечерами ремонтировал машины на фабриках в Икайно за дополнительные деньги. Ежедневные хлопоты по приготовлению пищи, стирке и уборке на четверых были значительно менее обременительными, чем забота о пансионе. Жизнь Сонджи казалась ей роскошной по сравнению с прежними днями в Пусане.

Ей нравилось проводить время с Кёнхи, которую она называла сестрой. За два коротких месяца женщины подружились — к неожиданной радости для обеих. Кёнхи больше не оставалась в одиночестве, и Ёсоп радовался, что Исэк привел в дом девушку из пансиона.

Кёнхи и Ёсоп оставались бездетными, но Кёнхи не теряла веры. У библейской Сары ребенок родился в старости, и Кёнхи не верила, что Бог оставил ее. Благочестивая женщина помогала бедным матерям в церкви, была бережливой домохозяйкой. Купить дом в Икайно придумала именно Кёнхи: деньги отца Ёсопа в сочетании с ее приданым давали такую возможность. «Зачем нам платить постоянную аренду?» — сказала она. Кёнхи строго держалась в рамках бюджета, и потому они могли отправлять деньги родителям Ёсопа и ее собственным — обе семьи потеряли всю свою пахотную землю.

Мечта Кёнхи заключалась в том, чтобы организовать собственный бизнес: продавать кимчи[9] и соленые огурцы на крытом рынке возле станции Цурухаси, и когда в доме появилась Сонджа, она наконец смогла с кем-то поделиться своими планами. Ёсоп запрещал ей работать. Ему нравилось возвращаться домой и отдыхать, пока красивая домохозяйка готовила ему ужин. Он был убежден, что работа — удел мужчины. Каждый день Кёнхи и Сонджа готовили три трапезы: традиционный завтрак с супом, обед для мужчин, который те брали с собой на работу, и горячий ужин. Климат здесь был не такой холодный, как в Пхеньяне, и Кёнхи приходилось часто готовить, чтобы продукты не пропадали.

Погода выдалась необычно теплой для начала лета, и мысль о приготовлении супа на каменной плите в задней части дома испугала бы любую нормальную домохозяйку, но Кёнхи не возражала. Она любила посещать рынок и придумывать, что бы приготовить сегодня. В отличие от большинства корейских женщин Икайно, она говорила по-японски и могла торговаться, обсуждая цены и выбирая продукты.

Когда Кёнхи и Сонджа вошли в мясной магазин, Танака-сан, высокий молодой хозяин, щелкнул языком и воскликнул «Иракшай!», приветствуя их.

Мяснику и его помощнику, Кодзи, было приятно смотреть на красивую кореянку и ее беременную невестку. Женщины не были важными клиентками, они тратили очень мало денег, зато постоянно, а отец и дед Танака (он был представителем восьмого поколения владельцев этой лавки) учили его, что ежедневные скромные платежи ценнее редких крупных покупок. Домохозяйки служили основой бизнеса, а кореянки держались скромнее местных женщин, так что с ними было легко иметь дело. Ходили слухи, что один из прадедов Танака, возможно, был корейцем, потому молодого мясника родители и воспитали справедливым ко всем клиентам. Разумеется, времена могли измениться, но забой животных и торговля мясом по-прежнему считались постыдным занятием, и Танака не мог не чувствовать своеобразного родства с отверженными иностранцами.

Мужчины обращались со всеми вопросами к Кёнхи, полностью игнорируя Сонджу, которая уже привыкла к такой ситуации. Кёнхи выглядела современной и уверенной, в юбках-миди и накрахмаленных белых блузках ее можно было принять за школьную учительницу или жену местного торговца средней руки, так что с ней были приветливы везде, куда бы она ни приходила. Ее принимали за японку, пока не слышали акцент, но даже тогда местные жители оставались с ней вежливы. Впервые в жизни Сонджа чувствовала себя неуместной из-за неподходящего наряда. В Осаке она выглядела простушкой и чужестранкой. Ее традиционная одежда была неизбежным знаком отличия, хотя в окрестностях встречалось достаточно пожилых бедных корейцев, которые все еще носили ее. В границах Икайно никто не обращал внимания на ее белый ханбок, но за пределами района остро чувствовались холод и враждебность. Сонджа предпочла бы носить западную или японскую одежду, но не хотела тратить деньги на новые вещи в период беременности. Кёнхи обещала сделать ей новую одежду после рождения ребенка.

Кёнхи вежливо поклонилась мужчинам, и Сонджа отступила в угол магазина.

— Чем можем тебе помочь сегодня, Боку-сан? — спросил Танака-сан.

Даже спустя два месяца такое обращение все еще удивляло Сонджу, японская форма фамилий звучала странно. За время колониального господства корейцы получали два-три имени, но дома она не пользовалась японским именем — цумей, записанным в ее документах, удостоверяющих личность, так как Сонджа не ходила в школу и не имела отношения к официальному бизнесу, где этот вариант имени был бы обязательным. От рождения Сонджа носила отцовское имя Ким, но в Японии, где женщины принимали фамилию мужей, она была Сонджа Пэк, что произносилось как Боку, а японское имя-цумей было Юнко Бандо. Когда корейцы должны были выбрать японскую фамилию, отец Исэка выбрал Бандо, потому что оно звучало как корейское слово бан-до, то есть «возражение, протест», выразив отношение к такому переименованию. Кёнхи уверяла ее, что все эти странные имена скоро станут для нее вполне нормальными и привычными.

— Что ты будешь готовить сегодня, Боку-сан? — спросил молодой владелец лавки.

— Могу ли я, пожалуйста, купить кости для бульона и немного мяса? Я сделаю суп, — сказала Кёнхи на очень правильном, как у диктора радио, японском: она регулярно слушала японские программы, чтобы избавиться от акцента.

— Конечно. — Танака принес три больших говяжьих кости, на которых оставалось немало мяса, из ящика со льдом — он держал их только для корейских клиентов, японцы не использовали кости; затем завернул пригоршню нарезанной мякоти для жаркого. — Это все?

Она кивнула.

— Тридцать шесть сен, пожалуйста.

Кёнхи открыла кошелек для монет. Две иены и шестьдесят сен надо было растянуть еще на восемь дней, пока Ёсоп не принесет зарплату.

— Сумимасен дэсу,[10] а сколько стоят только кости?

— Десять сен.

— Прошу простить мою ошибку. Сегодня я возьму только кости. Мясо в другой раз, обещаю.

— Конечно. — Танака вернул мясо в лоток, не впервые у клиента не хватало денег на задуманное, но, в отличие от других, корейцы не просили дать им продукты в кредит.

— Ты будешь варить суп? — Танака подумал: должно быть, приятно, когда такая изящная жена заботится о еде и бережливо тратит деньги; он был старшим сыном и, хотя готов был жениться, пока жил с матерью. — И как ты делаешь это?

Танака сложил руки на груди и склонился к прилавку, внимательно глядя на прекрасное лицо Кёнхи. У нее даже зубы красивые, подумал он.

— Я сделаю суп солонтан.[11] Сначала очень тщательно мою кости в холодной воде. Затем кладу в воду и довожу до кипения, затем сливаю первую воду, потому что она содержит много крови и нечистоты, которые не должны попасть в бульон. Затем кладу кости в свежую холодную воду, довожу до кипения и затем варю в течение долгого времени на слабом огне, пока бульон не станет белым, как тофу. Тогда я добавлю дайкон, нарезанный лук и соль. Это вкусно и очень хорошо для здоровья.

— Было бы еще вкуснее, если добавить немного мяса, не так ли?

— А еще белый рис и лапшу! Почему бы нет? — Кёнхи засмеялась, ее рука невольно взлетела, чтобы вежливо прикрыть рот.

Оба мужчины охотно рассмеялись в ответ на ее шутку: белый рис был слишком дорог даже для них.

— И вы едите кимчи с этим супом? — спросил Танака, которому нравился столь долгий разговор с Кёнхи — вполне приемлемый и безопасный в присутствии помощника и ее невестки. — Кимчи слишком остро для меня, но я думаю, что хорошо пойдет с жареной курицей или свининой.

— Кимчи вкусно с любой едой. Я принесу вам немного из дома, когда приду в следующий раз.

Танака вновь открыл бумажный пакет с костями и вернул половину мяса, которое прежде пришлось убрать из ее покупок.

— Тут совсем немного, для малыша. — Танака улыбнулся Сондже, которая удивилась, что мясник заметил ее существование. — Мать должна хорошо питаться, чтобы вырастить сильного рабочего для императора.

— Я не могу ничего взять бесплатно… — растерялась Кёнхи, она не понимала, что он делает, но точно не могла себе позволить сегодня покупку мяса.

Сонджа плохо понимала их разговор. Они что-то говорили о кимчи…

— Это первая продажа дня, пусть она принесет мне удачу, — сказал Танака, который был доволен собой, как любой мужчина, способный дать что-то стоящее привлекательной женщине.

Кёнхи положила десять сен на безупречно чистую чашку для денег, стоявшую на прилавке, улыбнулась и поклонилась мужчинам, прежде чем покинуть лавку.

На улице Сонджа спросила, что произошло.

— Он не взял с нас деньги за мясо. Я не знала, как вежливо отказаться.

— Ты ему нравишься. Это был подарок. — Сонджа хихикнула, чувствуя себя как Тукхи, девочка-служанка, которая вечно шутила о мужчинах, и это воспоминание заставило ее почувствовать, как скучает она по дому. — Я буду теперь звать Танака-сан твоим дружком.

Кёнхи весело взглянула на Сонджи и покачала головой.

— Он сказал, что это для твоего ребенка, чтобы он вырос и стал хорошим работником для страны. — Кёнхи состроила рожицу. — И Танака-сан знает, что я кореянка.

— С каких пор мужчины заботятся о таких вещах? Госпожа Ким, наша соседка, рассказывала о тихой даме, которая живет в конце улицы: она японка, но вышла замуж за корейца, который готовил алкоголь. Их дети наполовину японцы!

Эта история потрясла Сонджу, когда та впервые услышала ее, хотя все рассказы госпожи Ким, той самой, что выращивала дома свиней, звучали шокирующе. Ёсоп не хотел, чтобы Кёнхи и Сонджа разговаривали с госпожой Ким, потому что она не ходила в церковь по воскресеньям. Им не разрешалось также говорить с японкой-женой, потому что ее муж регулярно попадал в тюрьму за незаконный алкоголь.

— Если ты сбежишь с симпатичным мясником, я буду скучать по тебе, — сказала Сонджа.

— Даже если бы я не была замужем, я бы не выбрала этого человека. Он слишком много улыбается. — Кёнхи подмигнула. — Мне нравится мой капризный муж, который все время говорит мне, что делать, и обо всем беспокоится. Пойдем, нам еще надо купить овощи. Вот почему я решила не покупать мясо. Надо найти картошку для жарки. Разве это не отличная идея?

— Сестра…

— Да?

— Мы не вносим свой вклад в домашние расходы: продукты, топливо… Я никогда в жизни не видела таких высоких цен. В Корее у нас был огород, и мы не платили за овощи. Но цена на рыбу! Моя мать никогда бы не стала есть, если бы увидела такую цену. Прежде я не понимала, как хорошо мы жили: у нас была бесплатная рыба от постояльцев, а здесь яблоко стоит больше, чем говяжьи ребра в Пусане. Мать так же осторожна с деньгами, как ты, но даже она не умела так управляться с расходами. Мы с Исэком думаем, что вы должны брать у него деньги хотя бы на продукты.

Тот факт, что брат и сестра не позволяли Исэку платить ни за что, было трудно принять, однако они не могли позволить себе арендовать отдельное жилье. Кроме того, решение переехать могло сильно огорчить и обидеть сестру.

— Я уверена, что дома вы ели намного лучше, — грустно сказала Кёнхи.

— Нет-нет, я не это имела в виду. Мы просто ужасно переживаем, что не вносим свой вклад в домашние расходы, они так велики.

— Мы с Ёсопом этого не допустим. Вы должны экономить деньги для ребенка. Нам нужно будет одевать его, кормить, потом он пойдет в школу и станет джентльменом. Разве это не здорово? Я надеюсь, ему понравится в школе, как его отцу, и он не будет уклоняться от чтения книг, как дядя! — Кёнхи улыбнулась: ребенок казался ей ответом на ее молитвы.

— Мать прислала мне три иены в последнем письме. И у нас есть деньги, которые мы привезли с собой, да и Исэк кое-что зарабатывает. Вам не придется беспокоиться о расходах или думать о продаже кимчи, чтобы прокормить два дополнительных рта — а скоро три рта, — сказала Сонджа.

— Сонджа, ты неуважительна. Я старшая сестра. Мы прекрасно справимся. Кроме того, если я не могу говорить о своем желании зарабатывать, не вынуждая тебя тут же рассуждать о вкладе в общий бюджет, с кем я тогда буду делиться своей мечтой торговать кимчи на станции Цурухаси? — Кёнхи рассмеялась. — Будь хорошей сестрой и позволь мне мечтать вслух о моем бизнесе, с помощью которого я заработаю так много денег, что смогу купить нам замок и отправить твоего сына в медицинскую школу в Токио.

— Разве домохозяйки покупают кимчи, приготовленный другой женщиной?

— А почему нет? Разве я делаю не самый лучший кимчи? Моя семья готовит лучшие соленые огурцы в Пхеньяне. — Кёнхи задрала подбородок, а затем рассмеялась. — Я стала бы знаменитой торговкой кимчи. Моя маринованная капуста была бы чистой и вкусной.

— Почему ты не можешь начать прямо сейчас? У меня достаточно денег, чтобы купить капусту и редис. Я стану помогать тебе. Если мы много продадим, мне не нужно будет думать о работе на заводе, и я смогу присматривать за ребенком дома, когда он родится.

— Да, это было бы очень хорошо, но Ёсоп убьет меня. Он сказал, что его жена никогда не будет работать. Никогда. И он не хотел бы, чтобы ты работала.

— Но я выросла, работая с матерью и отцом. Он это знает. Моя мать служила гостям и готовила еду, а я мыла, стирала…

— Ёсоп старомодный, — вздохнула Кёнхи. — Я вышла замуж за очень хорошего человека. Это все моя вина. Если бы у меня были дети, я бы ни о чем не беспокоилась. Я просто не хочу быть бездельницей. Но Ёсоп не виноват. Никто не работает больше, чем он. В прежние времена человек в его положении мог бросить меня из-за отсутствия сына. — Кёнхи покачала головой, вспоминая многочисленные рассказы о бесплодных женщинах, которые она слышала в детстве. — Я слушаюсь своего мужа. Он всегда хорошо заботится обо мне.

Сонджа была и согласна, и не согласна с Кёнхи, так что не стала спорить. Ее шурин, Ёсоп, на самом деле говорил, что знатная женщина-янбан, такая как Кёнхи, не может работать за пределами дома; Сонджа была обычной дочкой крестьянина, поэтому работа на рынке для нее подходила. Это различие не мешало Сондже, поскольку Кёнхи была превосходным человеком во многих отношениях, и Сонджа искренне восхищалась ею. Тем не менее Сонджа понимала, что ее невестка очень расстроена невозможностью осуществить свой замысел и чувствовать себя полезной.

Однако Сонджа не имела права судить брата и сестру и высказывать свое мнение. И наверняка брат назвал бы ее слова «глупыми женскими разговорами». Ради спокойствия Кёнхи Сонджа улыбнулась и взяла ее под руку, и так они вместе пошли покупать капусту и дайкон.

### 16

Кёнхи не узнала двух мужчин, стоявших у ее двери, зато они знали ее имя.

Более высокий, с узким лицом, улыбался чаще, но выражение лица низкого казалось более мягким. Одинаковой одеждой они походили на рабочих: темные брюки и рубашки с короткими рукавами, но у обоих была дорогая кожаная обувь. Высокий говорил с непривычным для Чеджу акцентом. Он достал из заднего кармана брюк сложенный лист.

— Твой муж подписал это, — сказал он, взмахнув документом, который выглядел весьма официально.

Часть бумаги была написана на корейском, но большая часть — на японском и, вероятно, китайском. В верхнем правом углу Кёнхи узнала имя Ёсопа.

— Он опаздывает с платежами.

— Я ничего не знаю об этом, сейчас мой муж на работе. — Кёнхи подумала, что вот-вот заплачет, и положила руку на ручку двери, надеясь, что мужчины уйдут. — Пожалуйста, приходите позже, когда он будет дома.

Сонджа стояла рядом с ней, положив руки на живот. Мужчины не показались ей опасными, они напоминали постояльцев пансиона. Однако ее невестка выглядела взволнованной.

— Сегодня он будет поздно. Возвращайтесь вечером, — сказала Сонджа, гораздо громче, чем Кёнхи.

— Ты невестка, верно? — спросил коротышка, на щеках у него появлялись ямочки, когда он улыбался.

Сонджа ничего не сказала, стараясь не удивляться тому, что он знал кто она. Более высокий продолжал усмехаться, глядя на Кёнхи. Зубы у него были крупными и квадратными.

— Мы уже говорили с вашим мужем, но он не реагировал, поэтому мы подумали, что заберем вас и поедем к нему вместе. — Высокий сделал паузу и медленно произнес имя: — Пэк Кёнхи — у меня был двоюродный брат по имени Кёнхи. Ваш цумей — Бандо Кимико, не так ли? — Он положил широкую ладонь на дверь, потом взглянул на Сонджу. — То, что мы встретились с вашей невесткой, лишь удваивает наше удовольствие. Правильно? — Мужчины рассмеялись.

Кёнхи пыталась рассмотреть документ, находившийся перед ней.

— Я не понимаю, — наконец сказала она.

— Вот тут самое важное: Пэк Ёсоп должен моему боссу сто двадцать иен, — он указал на цифру 120, написанную на кандзи[12] во втором параграфе. — Ваш муж пропустил последние два платежа. Мы надеемся, что вы потребуете от него сделать их сегодня.

— Сколько это? — спросила Кёнхи.

— Восемь иен плюс процент в неделю, — сказал коротышка, у него был сильный акцент региона Кенсандо. — Может быть, у вас есть деньги дома, и вы можете нам заплатить? — спросил он. — В целом выходит примерно двадцать иен.

Ёсоп недавно дал ей деньги на еду на следующие две недели. У нее было шесть иен в кошельке. Если бы она отдала их, не осталось бы ничего на еду.

— Сто двадцать иен — это весь долг? — спросила Сонджа, для которой бумага была совершенно непонятна.

Коротышка покачал головой.

— К настоящему времени сумма выросла почти вдвое, если включить проценты. А какое вам дело? У вас есть деньги?

— Полная сумма сегодня составит двести тринадцать иен, — уточнил более высокий, который умел быстро считать в уме.

Кёнхи громко вздохнула, закрыла глаза и оперлась на дверную раму.

Сонджа шагнула впереди спокойно сказала:

— Мы достанем вам деньги. — Она говорила с ними так же, как стала бы говорить с Фатсо, постояльцем, когда он требовал постиранные вещи, она даже не смотрела на мужчин. — Просто вернитесь через три часа. До того, как стемнеет.

— Увидимся позже, — ответил высокий.

Две женщины быстро шли к торговой улице, расположенной возле станции Цурухаси. Они не задерживались перед витринами магазина тканей или перед другими прилавками, не приветствовали дружелюбных продавцов овощей. Они стремительно и целенаправленно шли вперед.

— Я не хочу, чтобы ты это делала, — сказала Кёнхи.

— Отец рассказывал мне о таких людях. Если весь долг не выплачивается сразу, процент становится все выше и выше, и вы уже никогда не сможете расплатиться. Отец говорил, что всегда отдаешь намного больше, чем взял в долг. Подумай об этом — как сто двадцать иен превратились в двести тринадцать?

Ким Хуни видел, как соседи теряли все имущество после того, как брали в долг небольшую сумму на покупку саженцев или оборудования. Когда приходили за выплатой долгов, соседям приходилось отдавать весь урожай. Отец Сонджи ненавидел ростовщиков и часто предупреждал ее об опасности использования заемных денег.

— Если бы я знала, я бы прекратила посылать деньги нашим родителям, — пробормотала Кёнхи.

Сонджа смотрела прямо перед собой, избегая зрительного контакта с кем-либо из прохожих. Она думала, что скажет скупщику.

— Сестра, ты видела его знак на корейском, верно? — спросила Сонджа. — Он должен быть корейцем, не так ли?

— Я не уверена. Я не знаю никого, кто бывал там.

Следуя корейской вывеске, размещенной на фасаде низкого кирпичного здания, женщины поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Вход в кабинет владельца ломбарда был занавешен, и Сонджа осторожно сдвинула занавес.

Июньский день выдался теплым и безветренным, но пожилой мужчина за столом был в зеленом шелковом шарфе, заправленном под белую рубашку и коричневый шерстяной жилет. Три квадратных окна, выходящие на улицу, были открыты, а два электрических вентилятора тихонько жужжали в противоположных углах офиса. Два молодых человека с одинаковыми пухловатыми лицами играли в карты у среднего окна. Они подняли глаза и улыбнулись вошедшим женщинам.

— Добро пожаловать. Чем могу быть вам полезным? — спросил владелец ломбарда по-корейски, его акцент трудно было определить. — Хотите присесть?

Он указал на стулья, но Сонджа ответила, что предпочтет стоять. Кёнхи стояла рядом с Сонджей, опустив глаза, и не смотрела на мужчин.

Сонджа раскрыла ладонь, на которой лежали часы.

— Уважаемый, сколько вы могли бы дать нам за это?

Мужчина поднял седые брови и вытащил лупу из ящика стола.

— Где вы это взяли?

— Моя мама дала. Это литое серебро и позолота, — сказала Сонджа.

— Она знает, что вы это продаете?

— Она дала мне для продажи. Для ребенка.

— Разве вы не предпочли бы кредит под залог часов? Может быть, вы не хотите окончательно расставаться с ними. — Кредиты редко погашались, и он мог рассчитывать, что часы останутся у него.

Сонджа проговорила медленно и отчетливо:

— Я хочу продать их. Если вы не хотите покупать, я не буду беспокоить вас больше.

Владелец ломбарда улыбнулся, прикидывая, заходила ли беременная уже к его конкурентам. Неподалеку находились еще три ломбарда, и хоть ни один из них не принадлежал корейцу, если она говорила на японском, то смогла бы без труда там продать часы. Красивая женщина, которая сопровождала беременную, больше походила на японку одеждой, трудно сказать, кто она. Возможно, часы принадлежали ей и она просто попросила беременную подругу помочь.

— Если у вас есть необходимость продать часы, — сказал он, — я всегда с удовольствием помогаю соотечественникам.

Сонджа ничего не ответила. На рынке говорят мало, так учил ее отец. Кёнхи удивлялась, что ее невестка была спокойнее, чем когда-либо прежде. Владелец ломбарда внимательно осмотрел часы, открыл серебряный корпус, изучил механизм, видимый через прозрачный кристалл сзади. Это были необычные карманные часы, и невозможно поверить, что мать этой беременной женщины могла иметь такую вещь. Часам не больше года, на корпусе ни царапины. Он повернул механизм циферблатом вверх и положил на зеленое кожаное пресс-папье.

— В наши дни молодые люди предпочитают наручные часы. Я даже не уверен, смогу ли их продать.

Сонджа заметила, что после того, как сказал это, он сильно моргнул, хотя до этого не моргал совсем.

— Спасибо, что посмотрели на них, — сказала Сонджа.

Кёнхи старалась не показывать свое беспокойство. Сонджа взяла часы и подобрала длинный подол, готовясь покинуть ломбард.

— Мы ценим ваше время. Спасибо.

— Я хотел бы помочь вам, — сказал владелец ломбарда, слегка повысив голос.

Сонджа обернулась.

— Если вам нужны деньги сразу, возможно, легче продать часы здесь, чем ходить в такой жаркий день по улицам в вашем состоянии. Я могу помочь вам. Похоже, что скоро у вас будет ребенок. Надеюсь, это мальчик, который будет заботиться о своей матери, — сказал он, а потом внезапно добавил: — Пятьдесят иен.

— Двести, — сказала она. — Часы стоят как минимум триста. Они сделаны в Швейцарии и совершенно новые.

Молодые мужчины у окна положили карты и встали. Они никогда не видели, чтобы девушка так говорила.

— Если вы считаете, что они так дороги, почему бы вам не продать их за более высокую цену в другом месте, — отрезал владелец ломбарда, раздраженный ее наглостью, он терпеть не мог женщин, которые разговаривали подобным образом.

Сонджа прикусила изнутри нижнюю губу. Если бы она продала часы японскому брокеру, он мог сообщить об этом в полицию. Хансо говорил, что полиция в Осаке контролирует почти все такие конторы.

— Спасибо. Я больше не буду тратить ваше время, — сказала она.

Владелец ломбарда усмехнулся.

Кёнхи внезапно почувствовала уверенность в своей невестке, которая была так беспомощна после прибытия в Осаку, что, выходя из дома одна, брала с собой карточку с именем и адресом на случай, если заблудится.

— Чем занималась твоя мать? — спросил владелец ломбарда. — Вы, похоже, из Пусана.

Сонджа выдержала паузу, размышляя, стоит ли отвечать на вопрос.

— Она работала на рынке?

— Она держит пансион.

— Должно быть, умная деловая женщина, — сказал он.

Он решил, что ее мать, должно быть, была шлюхой или торговкой, сотрудничавшей с японским правительством. Но часы могли быть украдены. Судя по речи и одежде, беременная не была из богатой семьи.

— Молодая госпожа, вы уверены, что ваша мать дала это вам для продажи? Вы знаете, что мне понадобится ваши имя и адрес на случай каких-либо проблем?

Сонджа кивнула.

— Тогда ладно. Сто двадцать пять иен.

— Двести. — Сонджа не знала, получит ли она эту сумму, но была совершенно уверена, что брокер жадный, и если он готов перейти на сто двадцать пять с пятидесяти, то японские коллеги дали бы намного больше.

Брокер рассмеялся. Молодые люди теперь стояли у стола и тоже смеялись. Младший из них сказал:

— Вам надо здесь работать.

Брокер сложил руки у груди. Он хотел эти часы, он точно знал, что купит их.

— Отец, вы должны дать маленькой матери цену, которую она просит. Хотя бы за ее настойчивость! — сказал молодой человек, зная, что его отец не любит упускать сделки, но нуждается в некотором ободрении; кроме того, ему стало жаль эту беременную молодую женщину, она не походила на их обычных клиенток.

— Знает ли ваш муж, что вы здесь? — спросил другой сын владельца.

— Да, — спокойно ответила Сонджа.

— Он пьяница или игрок? — Молодой человек уже встречал отчаявшихся женщин, и истории их всегда были одинаковыми.

— Нет, — сурово ответила она, показывая всем видом и тоном, что не хочет больше никаких расспросов.

— Сто семьдесят пять иен, — сказал брокер.

— Двести. — Сонджа чувствовала в ладони теплый гладкий металл; Хансо держал бы твердую цену, он бы не уступил.

Брокер возразил:

— Откуда я знаю, что смогу продать их?

— Отец, — сказал старший сын, улыбаясь, — ты поможешь маленькой матери из нашей родной страны.

Стол брокера был сделан из незнакомого дерева — насыщенного темно-коричневого цвета с каплевидными завитушками размером с руку ребенка. Она насчитала три слезинки на поверхности. Когда они с Хансо собирали грибы, вокруг было множество деревьев. Затхлый запах влажных листьев лесного ковра, корзины, заполненные грибами, острая боль, — эти воспоминания никогда не покинут ее. Но ей нужно избавиться от них, нужно прервать круг бесконечных воспоминаний о человеке, которого она хотела забыть.

Сонджа глубоко вздохнула. Кёнхи сжимала руки.

— Мы понимаем, что вы не хотите покупать часы, — тихо сказала Сонджа и повернулась, чтобы уйти.

Владелец ломбарда поднял руку, попросил ее подождать и прошел в комнату позади, где держал кассу.

Когда двое собирателей долгов вернулись, женщины стояли у двери и не пригласили их внутрь.

— Если я заплачу вам деньги, как я узнаю, что долг полностью закрыт? — спросила Сонджа у высокого.

— Попросим босса подписать расписку, которая подтверждает, что долг выплачен, — сказал он. — Но откуда я знаю, что у тебя есть деньги?

— Может ли ваш босс приехать сюда? — спросила Сонджа.

— Вы, должно быть, сумасшедшие, — сказал высокий, пораженный таким предположением.

Сонджа подумала, что не должна отдавать этим людям деньги. Она попыталась немного прикрыть дверь, чтобы поговорить с Кёнхи, но мужчина просунул ногу, помешав ей.

— Послушайте, если у вас действительно есть деньги, вы можете пойти с нами.

— Куда? — спросила Кёнхи дрожащим голосом.

— Недалеко, рядом с лавкой, где продают саке.

Босс оказался серьезным молодым корейцем, не намного старше Кёнхи. Он выглядел как врач или учитель: поношенный добротный костюм, очки в золоченой оправе, черные прилизанные волосы, задумчивое выражение лица. Он не походил на ростовщика, какими представляла их Сонджа. Его кабинет был примерно такого же размера, как ломбард, и на стене напротив входной двери находилась полка с книгами на японском и корейском языках. Включили электрические лампы, женщинам предложили удобные кресла. Мальчик-слуга принес им горячий чай в керамических чашках. Кёнхи поняла, почему ее муж решил взять деньги в долг у такого приличного человека.

Когда Кёнхи вручила ему всю сумму, ростовщик сказал «спасибо» и написал расписку, поставив на ней красную печать.

— Если я смогу сделать для вас еще что-то, позвольте мне быть полезным, — сказал он, глядя на Кёнхи. — Мы должны поддерживать друг друга вдали от дома. Я ваш слуга.

— Когда мой муж взял эти деньги? — спросила Кёнхи ростовщика.

— Он спросил меня в феврале. Мы друзья, поэтому, конечно, я одолжил.

Женщины кивнули, понимая. Ёсоп заимствовал деньги перед приездом Исэка и Сонджи.

— Спасибо, сэр. Мы больше не будем вас беспокоить, — сказала Кёнхи.

— Ваш муж будет очень рад, что этот вопрос урегулирован, — сказал он, размышляя, как женщины так быстро нашли деньги.

Женщины возвращались домой молча, а потом занялись приготовлением ужина.

### 17

— Откуда ты взяла деньги? — крикнул Ёсоп, сжимая в кулаке документ о полной выплате долга.

— Сонджа продала часы, которые ей дала мать, — ответила Кёнхи.

Каждую ночь на улице кто-то кричал, но из их дома никогда не доносилось громких звуков. Ёсоп, который не склонен был легко гневаться, теперь впал в ярость. Сонджа прижалась к стене в дальнем углу комнаты, склонив голову, неподвижная, как скала. Молчаливые слезы текли по ее щекам. Исэк еще не вернулся из церкви.

— У тебя были часы стоимостью более двух сотен иен? Исэк знает об этом? — крикнул Ёсоп на Сонджу.

Кёнхи подняла руки и встала между мужем и невесткой.

— Мать дала ей эти часы, чтобы продать ради ребенка.

Сонджа сползла вниз по стене, больше она не могла стоять. Резкие боли пронзили ее таз и спину. Она закрыла глаза и спрятала лицо на груди, между руками.

— Где вы продали часы?

— В ломбарде у овощного ряда, — сказала Кёнхи.

— Ты сошла с ума? Какие женщины ходят по ломбардам?

Ёсоп пристально посмотрел на Сонджу.

— Как женщина может поступить таким образом?

Сонджа взглянула на него умоляюще снизу вверх:

— Это не сестра виновата.

— И ты спросила своего мужа, можно ли вам пойти в ломбард?

— Почему ты так расстраиваешься? Она просто пыталась помочь нам. Она беременна. Оставь ее в покое.

Кёнхи пыталась переключить внимание мужа на себя. Она прекрасно знала, что Сонджа не разговаривала с Исэком. Почему Ёсопу пришлось заплатить за все? Почему он контролировал все деньги? В последний раз они поругались, когда она хотела пойти на работу.

— Сонджа беспокоилась о нас. Мне жаль, что ей пришлось продать эту прекрасную вещь. Попытайся понять, дорогой. — Кёнхи мягко положила ладонь на его руку.

— Глупые женщины! Каждый раз, когда я пойду по улице, буду встречаться на пути с этими людьми, я и они будем знать, что глупые женщины заплатили мои долги! У меня яйца сжимаются от этой мысли!

Ёсоп никогда не выражался так вульгарно, и Кёнхи поняла, что он оскорбил Сонджу. Он называл невестку глупой, он обвинял Кёнхи в том, что она позволила этому случиться. Но для них было разумнее погасить эту задолженность, а если бы он прежде разрешил ей найти работу, у них были бы сбережения. Сонджа плакала. Схваткообразные боли в нижней части живота усилились, и она не знала, что сказать. Она не понимала, что происходит с ее телом.

— Дорогой, пожалуйста, пожалуйста, пойми, — говорила Кёнхи.

Ёсоп ничего не сказал. Ноги Сонджи были раскинуты, как у пьяницы на улице, руки опухли, огромный живот поднялся. Он спрашивал себя: почему позволил этой женщине войти в его дом? Откуда у ее матери могли появиться дорогие часы? Прошли годы, но он хорошо помнил ее родителей. Ким Хуни был калекой, сыном двух крестьян, он держал пансион на маленьком арендованном участке. Могла ли его жена получить такую ценную вещь? У них жили, главным образом, рыбаки или мелкие торговцы рыбой. Он мог допустить, что девушка получила в приданое несколько золотых колец стоимостью тридцать или сорок иен. Возможно, нефритовое кольцо иен за десять. А если она украла часы? Неужели Исэк женился на воровке или шлюхе? Он не мог произнести это подозрение вслух, потому молча открыл металлическую дверь со следами коррозии и покинул дом.

* * *

Когда Исэк вернулся домой, то увидел рыдающих женщин. Он попытался их успокоить, чтобы они смогли связно объяснить, что произошло. Он слушал их сбивчивые объяснения.

— Так куда он пошел? — спросил Исэк.

— Я не знаю. Я понятия не имею, куда он пошел, — всхлипывала Кёнхи, стараясь сдерживаться и не расстраивать Сонджу еще больше.

— С ним все будет в порядке, — сказал Исэк и повернулся к жене.

— Я не знал, что у тебя есть такая ценная вещь. Это от твоей матери? — спросил Исэк осторожно.

Сонджа все еще плакала, и Кёнхи кивнула.

— Где твоя мать взяла их, Сонджа? — спросил Исэк.

— Я не спрашивала. Возможно, кто-то был должен ей деньги.

— Понятно. — Исэк кивнул, не зная, что с этим делать.

Кёнхи погладила горячую голову Сонджи.

— Ты объяснишь это Ёсопу? — спросила Кёнхи у шурина. — Ты ведь согласен, что мы все сделали правильно?

— Да, конечно. Брат взял деньги в долг, чтобы помочь мне. Сонджа продала часы, чтобы оплатить этот долг. Он сделал это, чтобы помочь нам добраться сюда, и как он мог собрать эти деньги так быстро? Мне следовало подумать об этом раньше. Я был наивным, как обычно, а брат заботился обо мне. К сожалению, Сондже пришлось продать часы, но она поступила правильно, заплатив наш долг. Я скажу ему все это, сестра. Пожалуйста, не надо волноваться.

Кёнхи кивнула, испытывая облегчение.

Сонджа почувствовала острый спазм, она со стоном согнулась. Теплая вода потекла вниз по ее ногам.

— Должен ли я позвать акушерку? — спросил Исэк.

— Сестра Окья живет через три дома от нас, на той же стороне улицы, — сказала Кёнхи, и Исэк выбежал из дома.

— Все в порядке, все в порядке, — бормотала Кёнхи, крепко сжимая руку Сонджи. — Это роды. Женщины страдают, дорогая моя Сонджа. Мне так жаль, что тебе больно. Господи, дорогой Господь, пожалуйста, помилуй и помоги ей.

Сонджа прижалась к ее юбке и припала к ней ртом, чтобы не кричать. Она кусала грубую ткань и громко стонала.

Сестра Окья, повитуха, была пятидесятилетней кореянкой из Чеджу, которая приняла большинство детей в этом районе. Хорошо обученная родной теткой, Окья содержала собственных детей за счет своей работы. Ее муж приносил семье не больше пользы, чем мертвый, хотя был жив и несколько раз в неделю появлялся в своем доме пьяный до бесчувствия. Когда Окья не принимала роды, она ухаживала за детьми соседок, которые работали на фабриках и на рынке.

На этот раз роды прошли легко. Мальчик был длинным и хорошо сформированным. Хотя женщина рожала в первый раз, все произошло быстро, и, к счастью для повитухи, ребенок появился на свет не в середине ночи, но настолько вовремя, чтобы всего лишь прервать приготовление ужина. Сестра Окья надеялась, что ее невестка, жившая с ней в одном доме, тем временем не сожгла в очередной раз ячмень.

— Тс-с-с… Все хорошо, все уже закончилось, — сказала Окья роженице, которая все еще плакала. — Мальчик сильный и красивый. Посмотрите на его черные волосы! Вы должны немного отдохнуть. Скоро придется кормить ребенка, — сказала она, прежде чем уйти.

Встав, Окья потерла занемевшие колени и голени, не спеша, чтобы у семьи было время для приготовления денег на оплату ее трудов. Кёнхи достала кошелек и подала сестре Окье три иены, которые повитуху явно не впечатлили.

— Будут вопросы, просто позовите меня.

Кёнхи поблагодарила ее; она чувствовала теперь и себя отчасти матерью. Ребенок был красивый. Ее сердце заныло при виде маленького детского лица и ярких сине-черных глаз. Она подумала вдруг о библейском Самсоне.

После того как Кёнхи вымыла ребенка в тазике, в котором обычно солили капусту, она передала завернутого в чистое полотенце младенца Исэку.

— Ты отец, — с улыбкой сказала Кёнхи. — Он красивый, не правда ли?

Исэк кивнул, чувствуя себя более довольным, чем он себе представлял.

— А я должна приготовить суп для Сонджи. Ей нужен хороший суп.

Сонджа уснула, и Кёнхи оставила Исэка с ребенком в передней комнате. На кухне Кёнхи замочила высушенные водоросли в холодной воде, молясь тем временем о том, чтобы ее муж поскорее пришел домой.

Утром все в доме было иначе. Кёнхи не спала. Ёсоп так и не пришел накануне. Исэк тоже пытался не спать, но она заставила его заснуть, потому что он должен был следующим утром читать проповедь и работать в церкви, ведь наступало воскресенье. Сонджа так крепко спала, что даже храпела, теперь она проснулась и накормила ребенка; мальчик уверенно припал к ее груди. Кёнхи убралась на кухне, приготовила завтрак и достала заранее сшитые рубашки для ребенка, ожидая Ёсопа. Каждые несколько минут она смотрела в окно.

Ёсоп вошел в дом, когда Исэк заканчивал завтракать, от него пахло табаком, но выглядел он спокойным. Как только Кёнхи увидела его, она ушла на кухню, чтобы позавтракать самой.

— Брат. — Исэк встал. — С тобой все в порядке?

Ёсоп кивнул.

— Ребенок родился. Это мальчик, — с улыбкой сказал Исэк.

Ёсоп сел на пол перед обеденным столом из акации — одной из немногих вещей, которые он привез из дома. Он коснулся деревянной поверхности и подумал о своих родителях.

Кёнхи поставила перед мужем поднос с едой.

— Я знаю, что огорчила тебя, но ты должен поесть и отдохнуть, — сказала она, похлопывая его по спине.

Исэк сказал:

— Брат, мне жаль, что так случилось. Сонджа очень молода, и она беспокоилась за всех нас. Долг действительно мой, и…

— Я могу позаботиться об этой семье, — заявил Ёсоп.

— Это правда, но я возлагаю на тебя бремя, которого ты не ожидал. Я поставил вас в сложное положение. Это моя вина. Сонджа хотела помочь.

Ёсоп сжал руки. Он не мог отрицать правоту Исэка. И ему трудно было видеть опечаленное лицо брата. Исэк хрупкий, как прекрасное изделие из фарфора, он нуждается в защите. Всю ночь Ёсоп тянул бутылку пива-добуроку в баре у вокзала, который часто посещали корейцы, пытаясь понять, зачем он настоял на приезде хрупкого Исэка в Осаку. Как долго Исэк проживет? Что произойдет с Исэком, если Сонджа в итоге окажется нехорошей женщиной? Кёнхи привязалась к невестке, а с рождением ребенка Ёсоп будет отвечать еще за одного человека. На него рассчитывали родители и все родственники. В переполненном баре мужчины пили и шутили, но в этом не было души, а убогий запах пережженных сухих кальмаров и алкоголя, гомон тех, кого не беспокоили ни деньги, ни судьба семьи в этой странной и трудной стране, навевали тоску. Ёсоп закрыл лицо руками.

— Брат, ты очень хороший человек, — сказал Исэк. — Я знаю, как много и усердно ты работаешь.

Ёсоп заплакал.

— Ты простишь Сонджу? Ты простишь меня за то, что ты взял на себя этот долг? Ты сможешь простить нас?

Ёсоп ничего не ответил. Ростовщик будет думать о нем, как о всех остальных мужчинах, жены которых трудились на фабриках или работали в качестве прислуги. Его жена и беременная невестка оплатили долг за счет часов, которые, вероятнее всего, были украдены. Что он мог поделать?

— Ты должен идти на работу, не так ли? — спросил Ёсоп. — Сегодня воскресенье.

— Да, сестра сказала, что останется дома с Сонджей и ребенком.

— Пойдем, — сказал Ёсоп.

Он простил бы. Но было слишком поздно для чего-то другого. Когда мужчины вышли из дома, Ёсоп держал брата за руку.

— Итак, теперь ты отец.

— Да, — улыбнулся Исэк.

— Это хорошо, — кивнул Ёсоп.

— Я хочу, чтобы ты дал ему имя, — сказал Исэк. — Потребуется слишком много времени, чтобы написать отцу и получить его ответ. Ты здесь глава нашего дома…

— Это не должен быть я.

— Напротив.

Ёсоп вздохнул, взглянул на пустую улицу и подошел к брату.

— Ноа.

— Ноа, — повторил Исэк, улыбаясь. — Да. Это прекрасно.

— Ноа, потому что он повиновался и сделал то, что велел ему Господь. Ноа, потому что он верил, когда это было невозможно.

— Может быть, это ты должен сегодня произнести проповедь, — сказал Исэк, похлопав брата по плечу.

Братья быстро пошли к церкви: один высокий, хрупкий и целеустремленный, другой коренастый, мощный и стремительный.

## КНИГА II. РОДИНА

> Думаю, что не имеет значения, как много гор и рек ты преодолел, весь мир — Корея, и каждый в нем — кореец.

> Пак Ван-су

### 1

Осака, 1939 г.


Ёсоп глубоко вздохнул и ступил на порог, готовый к молниеносной атаке шестилетнего мальчика, который всю неделю ждал свой пакет с лакомствами. Он распахнул переднюю дверь, слегка склонившись, чтобы устоять.

Но ничего не произошло.

В передней комнате никого не было. Ёсоп улыбнулся. Ноа, должно быть, спрятался.

— Дорогая, я пришел, — крикнул он в сторону кухни, закрывая за собой дверь.

Вынув пакет сладостей из кармана пальто, Ёсоп сказал нарочито громко:

— Интересно, где может быть Ноа? Я полагаю, если он не дома, я могу съесть его долю конфет. Или я могу отложить их для своего брата. Или, может, сегодня хороший день для малыша Мосасу, чтобы впервые попробовать вкус конфет. Никто не может быть слишком мал для удовольствия! Ему уже месяц. — Ёсоп медленно разворачивал хрустящую бумагу, а потом сделал вид, что кладет кусочек лакомства в рот. — Вау, да это самые лучшие тыквенные конфетки, которые я когда-либо ел! Дорогая, — крикнул он, — выйди сюда, я и тебе дам несколько штук! Действительно, вкусно! — Он громко зачавкал, одновременно проверяя сундук для одежды и угол за ширмой — обычные укрытия Ноа.

Простое упоминание новорожденного брата Ноа, Мосасу, должно было заставить мальчика выпрыгнуть и потребовать свои конфеты: в последнее время у него вспыхнула ревность к новорожденному брату, ему казалось, что про него забыли, занимаясь малышом.

Ёсоп проверил кухню, но там никого не было. Печь была прохладной на ощупь, а гарниры выставлены на маленьком столике около двери; рисовый горшок оказался пуст. Ужин всегда готовился к возвращению Ёсопа. Кастрюлю для супа наполовину заполняла вода, порезанный картофель и лук, но никто не поставил ее на огонь. Субботние ужины всегда были самыми обильными, потому что по воскресеньям никто не шел с утра на работу, и все же сегодня оказалось иначе. После неторопливого субботнего ужина семья собиралась пойти в баню. Ёсоп открыл заднюю дверь кухни и высунул голову наружу, но и там никого из своих не увидел.

Конечно, они могли выйти на рынок. Ёсоп сел на напольную подушку в передней комнате и открыл одну из многочисленных газет. Печатные колонки слов о войне плыли перед его глазами: Япония спасет Китай, доведя технологические достижения до сельской экономики; Япония покончит с бедностью в Азии и сделает ее процветающей; Япония защитит Азию от пагубного влияния западного империализма; только Германия, истинный и бесстрашный союзник Японии, борется со злом Запада. Ёсоп не верил ничему из написанного. Каждый день он читал три или четыре статьи, пытаясь угадать правду за пеленой умолчаний и громких слов. Сегодня все газеты повторяли одно и то же; цензоры, должно быть, особенно усердно потрудились накануне.

В тишине дома Ёсоп почувствовал нетерпение и голод. Если Кёнхи отправилась на рынок, то причин для ухода Сонджи с младенцем и Ноа не было. Исэк наверняка занят в церкви. Ёсоп надел ботинки.

На улице никто не знал, где была его жена, и когда он дошел до церкви, его брата там тоже не оказалось. Офис в задней части пустовал, только обычная группа женщин сидела на полу, склонив головы и бормоча молитвы.

— Мне жаль беспокоить вас, но вы не видели пастора Пэка или пастора Йоо? — спросил он.

Женщины среднего возраста, которые приходили в церковь почти каждый день, узнали старшего брата пастора Пэка.

— Они схватили его, — воскликнула одна из них, — и его, и пастора Йоо и китайского мальчика Ху. Вы должны помочь им…

— О чем вы?

— Полиция арестовала их сегодня утром, когда все пошли в синтоистский храм, чтобы поклониться. Один из старост заметил, что Ху произносит слова молитвы Господней, когда должен был произносить присягу на верность императору. Полицейский стал его допрашивать, и Ху сказал, что эта церемония — поклонение идолам, и он больше не будет этого делать. Пастор Йоо пытался объяснить полиции, что мальчик ошибается, что он ничего плохого не имел в виду, но Ху стал возражать пастору Йоо. Пастор Пэк тоже пытался объяснить, но Ху сказал, что готов пойти в печь за веру. Подобно Седраху, Мисаху и Авденаго! Вы знаете эту историю?

— Да, да, — сказал Ёсоп, раздраженный их религиозным волнением. — Они находятся и сейчас в полицейском участке?

Женщины кивнули.

Ёсоп выбежал наружу.

Ноа сидел на ступеньках полицейского участка, держа на руках уснувшего брата.

— Дядя, — прошептал Ноа, с облегчением улыбаясь. — Мо очень тяжелый.

— Ты очень хороший брат, Ноа, — сказал Ёсоп. — А где твоя тетя?

— Там. — Он мотнул головой в сторону участка, поскольку руки были заняты. — Дядя, ты можешь забрать Мосасу? У меня болят руки.

— Подожди здесь еще немного! Я скоро вернусь или отправлю твою мать на помощь.

— Умма сказала, что угостит меня вкусным, если я не ущипну Мо и буду с ним осторожен. Они не пускают детей внутрь, — сказал Ноа серьезно. — Но я ужасно голодный. Я все сижу и сижу тут.

— Дядя тоже позаботится о тебе, Ноа. Дядя вернется, — сказал Ёсоп.

— Но, дядя, Мо…

— Да, Ноа, понимаю, но ты очень сильный. Я тобой горжусь.

Ноа распрямил плечи и затих. Он не хотел разочаровывать дядю, которого очень любил.

Ёсоп собирался открыть дверь участка, но обернулся на вопрос Ноа:

— Дядя, а что мне делать, если Мосасу заплачет?

— Спой ему песенку. Помнишь — ту, которую мы тебе пели?

— Нет, я не помню, — сказал мальчик, в глазах у него стояли слезы.

— Дядя вернется очень быстро.

Полиция не позволила им увидеть Исэка. Женщины ждали внутри участка, но Сонджа выходила время от времени на улицу, чтобы проверить Ноа и Мосасу. Кёнхи оставалась возле стойки регистрации, так как она могла говорить по-японски.

Когда Ёсоп вошел в зону ожидания, Кёнхи почувствовала, как подкашиваются ноги — появление мужа освобождало ее от ответственности. Сидевшая рядом с ней Сонджа заплакала.

— Исэк у них? — спросил Ёсоп.

Кёнхи кивнула.

— Ты должен говорить здесь потише, — сказала она, продолжая поглаживать Сонджу по плечу. — Вдруг кто-то прислушивается.

Ёсоп прошептал:

— Женщины в церкви рассказали мне, что случилось. Почему этот мальчик так беспокоился о поклонении? Мы можем заплатить штраф и забрать его?

— Не думаю, — сказала Кёнхи. — Офицер велел нам вернуться домой, но мы ждали на случай, если они его выпустят…

— Исэк не может находиться в тюрьме, — сказал Ёсоп. — Он не может.

У стойки регистрации Ёсоп опустил плечи и глубоко поклонился.

— У моего брата плохое здоровье, господин; он был таким с детства, ему нельзя оставаться в тюрьме. Он едва оправился от туберкулеза. Есть ли способ вернуть его домой, он придет в участок завтра для допроса? — спросил Ёсоп, используя самые вежливые обороты японского языка.

Офицер покачал головой. Камеры были полны корейцев и китайцев, и, по словам членов их семей, почти все имели серьезные проблемы со здоровьем. Пастор останется в тюрьме — эти религиозные активисты всегда были досадной помехой. Во время войны необходимо сурово подавлять любые проявления недовольства. Но бессмысленно говорить об этом сейчас, корейцы вечно создают неприятности, а затем оправдываются.

— Вам и женщинам надо пойти домой. Пастор находится под следствием, и вы не сможете его увидеть. Вы зря теряете время.

— Понимаете, господин, мой брат не против императора или правительства. Он никогда не участвовал ни в каких акциях, — сказал Ёсоп. — Мой брат не интересуется политикой, и я уверен, что он…

— Если его оправдают, будьте уверены, его освободят и отправят домой. Никто не станет держать здесь невинного человека. — Офицер верил в справедливость японского правительства.

— Я могу что-нибудь сделать? — сказал Ёсоп тихо, похлопывая по карману.

— Вы ничего не можете сделать, — сказал офицер, начиная раздражаться. — И я надеюсь, вы не предлагаете взятку? Это бы только усугубило подозрения против вашего брата. Он и его коллеги отказались принести присягу на верность императору. Это серьезное преступление.

— Я не имел в виду ничего запретного. Прошу прощения за мои глупые слова. Я бы никогда не посмел оскорбить вашу честь, господин. — Ёсоп прополз бы на животе через весь участок, если бы это могло освободить Исэка. Их старший брат, Самоэль, был храбрым, но Ёсоп знал, что сам он не герой. Он бы взял деньги в долг, продал их лачугу, если бы полиция приняла взятку в обмен на Исэка. Ёсопа не интересовали идеалы и великие цели. Он должен был заботиться о семье.

Офицер поправил очки и посмотрел мимо Ёсопа, хотя никто не стоял там.

— Возможно, вы уведете своих женщин домой? Им здесь не место. Еще и дети снаружи. Вы всегда позволяете своим детям играть на улицах даже вечером? Они должны быть дома. Позаботьтесь о своих детях, иначе они однажды окажутся в тюрьме, — сказал офицер, очень усталый. — Ваш брат останется здесь до завтра. Это вы понимаете?

— Да, господин. Спасибо, господин. Извините за беспокойство. Позвольте мне принести его вещи сегодня вечером?

Офицер ответил терпеливо:

— Утром. Вы можете принести ему одежду и еду. Однако религиозные книги не допускаются. Кроме того, весь материал для чтения должен быть на японском языке.

Ёсопу хотелось верить, что этот человек в форме был не совсем плохим — просто чужим человеком, который делал работу, и он устал, потому что конец недели. Возможно, он тоже хотел поужинать и помыться. Ёсоп полагал себя разумным человеком и не считал всех японских полицейских злыми.

— Тогда мы принесем его вещи завтра утром, — сказал он, глядя в глаза офицера. — Спасибо, господин.

— Конечно.

Ноа было разрешено съесть все конфеты и поиграть на улице, в то время как Сонджа механически резала овощи на ужин, а Ёсоп расспрашивал Кёнхи. Она держала на руках Мосасу, закутанного в одеяло.

— Ты можешь обратиться к кому-то за помощью? — спросила она тихо.

— К кому?

— К канадским миссионерам, — предложила она. — Мы встречались с ними несколько лет назад, помнишь? Они были хорошими людьми, и Исэк сказал, что они регулярно присылают деньги для церкви. Может быть, они смогут объяснить полиции, что пасторы не делали ничего плохого. — Кёнхи ходила по комнате кругами, и Мосасу был доволен и не плакал.

— Как я могу связаться с ними?

— Письмом?

— Но могу ли я написать им на корейском языке? Сколько времени потребуется, чтобы они получили письмо и ответили на него? Как долго Исэк протянет?

Сонджа вошла в комнату и забрала Мосасу у Кёнхи, отнесла его на кухню, чтобы покормить грудью. Запах пропаренного ячменя наполнил небольшой дом.

— Я не думаю, что миссионеры говорят по-корейски. Может, написать им на японском языке? — спросила Кёнхи.

Ёсоп ничего не сказал. Даже если он каким-то образом напишет им письмо, непонятно, почему полиция должна интересоваться словами канадских миссионеров теперь, когда началась война. Да и письмо будет идти не менее месяца.

Сонджа вернулась с Мосасу.

— Я собрала для него кое-что. Могу я отнести ему завтра утром? — спросила она.

— Я отнесу сам, — сказал Ёсоп. — Перед работой.

— Может, ты попросишь своего босса помочь? Может, они послушают японца? — предложила Кёнхи.

— Симамура-сан никогда не станет помогать человеку в тюрьме. Он считает, что христиане являются мятежниками. Люди, которые отвечали за демонстрацию 1 марта, были христианами. Все японцы это знают. Я даже не говорю ему, что хожу в церковь. Он просто уволит меня, если подумает, что я замешан в какой-либо акции протеста. Тогда где мы все окажемся?

После этого повисла тишина. Потом Сонджа позвала Ноа с улицы. Ему пора было поужинать.

### 2

Каждое утро Сонджа ходила в полицейский участок и передавала три онигири, шарика из ячменя и проса с начинкой. Если в бюджете были деньги на куриные яйца, она варила их вкрутую, опускала очищенное яйцо в уксусный соус, чтобы разнообразить скромный обед Исэка. Никто не мог быть уверен, что еда доходила до него, но невозможно было доказать, что это не так. У всех в районе кто-то из родных или знакомых попадал в тюрьму, и рассказы о пребывании там в лучшем случае тревожили, а то и просто ужасали. Ёсоп не хотел говорить об Исэке, но арест брата сильно изменил его. Волосы его заметно поседели, участились болезненные спазмы желудка. Он прекратил писать родителям, так как не мог рассказать об Исэке, поэтому Кёнхи писала вместо него, постоянно оправдываясь. За едой Ёсоп откладывал большую часть своей порции для Ноа, который тихо сидел рядом с ним.

Несмотря на многочисленные просьбы, никого из родственников не допустили к Исэку, но семья верила, что он жив, потому что иначе полиция сообщила бы о его смерти. Старший пастор и китаец-служка тоже оставались в тюрьме, и это давало надежду, что все трое будут поддерживать друг друга, хотя никто не знал условий их заключения. На следующий день после ареста полиция пришла в дом и конфисковала несколько книг и документов Исэка. Следователь посещал семью раз в несколько недель и задавал вопросы. Полиция закрыла церковь, но прихожане тайно встречались небольшими группами во главе с церковными старостами. Кёнхи, Сонджа и Ёсоп никогда не посещали эти собрания, опасаясь подвергнуть опасности других христиан. Большая часть иностранных миссионеров покинула Японию. Теперь редко можно было увидеть в Осаке белого человека. Ёсоп написал канадским миссионерам об Исэке, но ответа не получил. Под давлением политиков руководство пресвитерианской церкви приняло решение, что обязательная синтоистская церемония является гражданским, а не религиозным долгом, хотя император, глава государственного культа, для синтоистов был живым божеством. Прагматичный пастор Йоо считал, что синтоистская церемония, в ходе которой все горожане должны участвовать в обрядах, несомненно, являлась языческим ритуалом, призванным пробудить национальное чувство. Поклонение идолам было оскорбительно для Господа. Тем не менее пастор Йоо убеждал Исэка, Ху и прихожан присутствовать на церемонии и не выступать с протестами. Он не хотел, чтобы его прихожане, многие из которых недавно пришли к вере, стали жертвой предсказуемой реакции властей на непослушание. Пастор Йоо нашел оправдание своей позиции в посланиях апостола Павла. Поэтому на церемониях у синтоистской святыни старший пастор, Исэк и Ху присутствовали вместе с остальными христианами. Однако терявший зрение Йоо не знал, что каждый раз его воспитанник Ху во время синтоистского обряда твердит молитву «Отче наш», хотя разбрызгивает воду и хлопает в ладони, как все остальные. Исэк заметил, но ничего не сказал. В глубине души Исэк восхищался верой Ху и его твердостью.

Арест Исэка заставил Сонджу задуматься о том, что произойдет дальше. Неужели Ёсоп попросит ее уйти вместе с детьми? Куда она пойдет и как будет жить? Как она сможет позаботиться о сыновьях? Кёнхи не просила ее уйти, но она была только женой хозяина дома. Сонджа должна иметь свои деньги, чтобы при необходимости вернуться домой к матери. Значит, Сондже нужна работа. Она может торговать. Это было нормально для ее матери, которая всю жизнь трудилась, помогая мужу зарабатывать. Однако молодая женщина, которая стоит одна на рынке и продает пишу незнакомцам, крича до хрипоты, — это совсем другое дело. Ёсоп пытался запретить ей искать работу, но она не хотела его слушать. По ее лицу текли слезы, когда она говорила шурину, что Исэк хотел бы, чтобы она зарабатывала деньги для мальчиков, на их учебу в школе. И Ёсоп уступил. Тем не менее он запретил Кёнхи работу на открытом воздухе, и его жена повиновалась. Кёнхи было разрешено солить огурцы на продажу, но не продавать их. Ёсоп не мог протестовать слишком решительно, потому что семья отчаянно нуждалась в деньгах. Конечно, обе женщины не хотели открыто выступать против Ёсопа, но финансовое бремя стало слишком тяжким, и он не мог нести его в одиночку.

Первый день торговли состоялся через неделю после того, как Исэка арестовали. С утра Сонджа отнесла Исэку обед в тюрьму, а потом поставила на деревянную тележку большой глиняный горшок с кимчи и отправилась на рынок. В Икайно он представлял собой лоскутное одеяло из скромных лавок, торгующих предметами домашнего обихода, ткани, татами, электротовары, а между ними устраивались, как могли, уличные торговцы, предлагавшие покупателям домашние блины с луком, суши и соевую пасту.

Кёнхи осталась дома присматривать за Мосасу. Там, где продавали кочхуджан[13] — соевую пасту с клейким рисом и приправами, и острую приправу твенджан,[14] — Сонджа заметила двух молодых кореянок, торгующих жареными пшеничными лепешками. Сонджа подтолкнула тележку в ту сторону, надеясь встать рядом с ними.

— Ты не можешь провонять наше место своей капустой, — заявила старшая из корейских торговок.

— Иди на другую сторону, — вторая махнула рукой в сторону рыбных рядов.

Когда Сонджа приблизилась к женщинам, продававшим сухие анчоусы и морские водоросли, стоявшие с краю пожилые кореянки оказались еще менее приветливы.

— Катись отсюда со своей дерьмовой телегой, а не то мои сыновья помочатся в твой горшок. Ты поняла меня, деревенщина? — выкрикнула высокая женщина в белом платке.

От удивления Сонджа не нашлась, что ответить. Никто здесь не продавал кимчи, а твенджан пах не менее резко. Она пошла дальше, пока не оказалась ближе к вокзалу, где торговали живыми цыплятами, и откуда доносился сильный запах сырого мяса и гуано. Она нашла достаточно большое пространство для своей тележки между мясником, торговавшим свининой, и продавцами цыплят.

Огромным ножом мясник-японец разделывал свиную тушу. Большое ведро, наполненное кровью, стояло у него в ногах. На прилавке лежали две свиные головы. Мясник был пожилым, мускулистым, на руках его веревками вились толстые вены. Он обильно потел, но улыбнулся ей, когда Сонджа остановилась неподалеку.

Каждый раз, когда шли пассажиры с очередного поезда, она невольно напрягалась, но никто не останавливался перед ее тележкой. Сонджа старалась не плакать. Грудь ее отяжелела от молока, она скучала по дому, по Кёнхи и Мосасу. Она вытерла лицо рукавом, пытаясь вспомнить, что обязана стать лучшей торговкой кимчи на рынке, ради сестры, ради сыновей.

— Кимчи! Вкусная кимчи! Попробуйте вкусную кимчи и никогда не делайте ее дома! — закричала она.

Прохожие оглядывались на нее, и Сонджа почувствовала ужас и опустила глаза.

Никто ничего не купил. Мясник закончил разделку туши, вымыл руки и дал ей двадцать пять сен, Сонджа торопливо наполнила для него контейнер. Его, похоже, не смущало, что она не говорит по-японски. Он поставил контейнер с кимчи между головами, потом достал свой обед-бэнто.[15] Мясник аккуратно положил кусок кимчи поверх белого риса палочками для еды и съел немного риса и капусты вместе.

— Ойши! Ойши ни! Хонто ойши, — сказал он, улыбаясь.

Она поклонилась ему.

В обеденное время Кёнхи принесла Мосасу, и Сонджа вспомнила, что должна вернуть стоимость капусты, редьки и специй. Ей пришлось показать больше денег, чем она получила. Кёнхи смотрела за тележкой, а Сонджа кормила ребенка, отвернувшись к стене вокзала.

— Я бы испугалась, — задумчиво сказала Кёнхи. — Ты знаешь, как я мечтала торговать кимчи, но не понимала, как страшно здесь стоять. Ты такая храбрая.

— Какой у нас выбор? — сказала Сонджа, глядя на своего красивого мальчика.

— Хочешь, я побуду с тобой?

— Не надо. Ты должна быть дома, когда Ноа вернется из школы, и тебе надо приготовить ужин. Извини, что я не могу помочь тебе, сестра.

— Мои дела совсем легкие, — сказала Кёнхи.

Было почти два часа дня, и воздух стал прохладнее, солнце скрылось.

— Я не собираюсь возвращаться домой, пока не продам всю кимчи.

— В самом деле?

Сонджа кивнула. Ее малыш, Мосасу, походил на Исэка, но ничем не напоминал Ноа. Когда она подумала о том, как сильно любит своих мальчиков, невольно вспомнила своих родителей. Сонджа уехала так далеко от матери и отца. Она стояла у грохочущего железнодорожного вокзала, пытаясь продать кимчи. Не было ничего постыдного в ее работе, но вряд ли родители хотели для нее именно этого.

Когда Сонджа закончила кормление грудью, Кёнхи протянула ей два ролла в сахаре и бутылку восстановленного молока.

— Ты должна поесть, Сонджа. Ты должна пить много воды и молока.

Кёнхи повернулась спиной, и Сонджа пристроила Мосасу внутрь шарфа, который Кёнхи обвязала вокруг живота, ребенок удобно разместился в этой «сумке».

— Я пойду домой, дождусь Ноа и приготовлю нам всем ужин. Мы отличная команда.

Маленькая голова Мосасу легла на тонкие лопатки Кёнхи, и Сонджа смотрела им вслед. Когда они оказались вне пределов слышимости, она закричала:

— Кимчи! Вкусная кимчи! Кимчи! Вкусная кимчи! Ойши дэсу! Ойши кимчи!

Звук собственного голоса успокаивал, не потому что это был ее голос, но потому что он напомнил ей времена, когда она шла на рынок за покупками — сперва с отцом, позже сама, а затем как влюбленная, жаждущая взгляда своего мужчины.

— Кимчи! Кимчи! Домашняя кимчи! Самая вкусная кимчи в Икайно! Вкуснее, чем у вашей бабушки! Ойши дэсу, ойши! — Она старалась казаться веселой, потому что ей всегда нравились жизнерадостные торговки. — Ойши! Ойши!

В тот вечер Сонджа не ушла домой, пока не увидела дно горшка с кимчи.

Сонджа быстро научилась продавать всю кимчи, которую готовили они с Кёнхи, и эта способность придала ей сил. Даже если бы они могли сделать больше кимчи, она и тогда бы все продала, но на ферментирование капусты требовалось время, и не всегда можно было найти на рынке необходимые ингредиенты. Даже когда прибыль стала возрастать, цена на капусту могла внезапно повыситься или, что еще хуже, ее могло вообще не оказаться на прилавках. Когда такое случалось, женщины мариновали редьку, огурцы, чеснок или эндивий, а иногда Кёнхи мариновала морковь или баклажаны без чеснока и перца, потому что японцы предпочитали такой вид приправ. Сонджа все время думала о земле, о маленьком огороде, который мать держала за домом; он кормил их, даже когда постояльцы съедали вдвое больше, чем заплатили.

Цены на свежие продукты продолжали расти. Иные клиенты просили продать им чашку кимчи, потому что не могли позволить себе целый горшок. Если у Сонджи не оказывалось кимчи или маринованных овощей, она продавала что-нибудь другое: жареный сладкий картофель и каштаны, вареные колосья. У нее теперь было две тележки, и она соединяла их, как вагончики, одна — с самодельной угольной плитой, другая — для маринадов. Тележки заняли изрядную часть кухни, потому что приходилось держать их ночью внутри дома, опасаясь кражи. Она делила прибыль поровну с Кёнхи, а затем откладывала каждый сен на обучение мальчиков и на возвращение домой.

Когда Мосасу исполнилось пять месяцев, Сонджа начала продавать сладости. Продуктов на рынке было все меньше, а Кёнхи случайно получила два оптовых мешка черного сахара от корейского бакалейщика, чей японский шурин работал в армейских структурах. На обычном месте, по соседству с мясником, Сонджа разводила огонь под металлической чашей, в которой растапливала сахар.

— Хозяйка, сегодня у тебя есть кимчи? — раздался мужской голос.

Сонджа подняла глаза. Он был ровесником Исэка и одет, как ее шурин — аккуратно, но без особого лоска. Лицо гладко выбрито, ногти чистые и подстриженные. Линзы очков очень толстые, а тяжелая оправа скрывала привлекательность черт.

— Нет, господин. Сегодня нет. Только конфеты, хотя они еще не готовы.

— Ох, а когда у вас будет кимчи?

— Сложно сказать. Последняя партия кимчи, которую мы замариновали, еще не готова, — сказала Сонджа и вернулась к углям.

— День или два? Неделя?

Сонджа снова подняла глаза, удивленная его настойчивостью.

— Кимчи может быть готова через три дня или около того. Если погода будет жаркой, то через два. Никак не раньше.

Сонджа отвечала спокойно и без интереса, надеясь, что он уйдет и даст ей возможность заняться конфетами. Иногда ей удавалось продать несколько пакетов сластей молодым женщинам, выходящим с поезда, который вот-вот прибудет на станцию.

— Сколько у тебя будет кимчи, когда она созреет?

— Достаточно, чтобы вам продать. Вы знаете, сколько хотите? Большинство моих клиентов приносят свои контейнеры. Сколько вам нужно? — Ее клиентами были, в основном, кореянки, работавшие на фабриках и не успевавшие делать собственный обед-банчан,[16] а конфеты покупали дети и молодые женщины. — Просто заходите через три дня, и если вы принесете свой контейнер…

Молодой человек рассмеялся.

— Что же, я подумал, что вы сможете продать мне все, что сделаете. — Он поправил очки.

— Вы не сможете съесть столько кимчи! Оставшаяся капуста пропадет на такой жаре! — ответила Сонджа, поражаясь глупости клиента.

— Простите, я должен был объяснить сразу. Меня зовут Ким Чанго, я управляющий рестораном-якинику на станции Цурухаси, мы предлагаем посетителям блюда на гриле с приправами. Новости о вашей отличной кимчи распространились далеко.

Сонджа вытерла руки о передник, надетый поверх мягкого хлопкового жилета, но не отвела глаз от горячих углей.

— Готовит моя невестка, она прекрасно управляется на кухне, а я лишь продаю и помогаю ей.

— Да, да, это я тоже слышал. Я ищу женщин, умеющих готовить кимчи и другие компоненты банчан для ресторана. Могу я заказать вам капусту, а также…

— Где, господин? Где вы найдете капусту? Мы искали повсюду. Моя невестка идет на рынок с самого утра, но…

— Я знаю, как получить продукты, — улыбнулся он.

Сонджа не знала, что сказать. Конфетная металлическая чаша уже раскалилась, настало время положить туда сахар и воду, но она хотела сначала понять, что происходит. Если этот человек говорил серьезно, важно было не упустить шанс. Она услышала, как прибыл поезд. Она уже потеряла первую партию клиентов.

— Где находится ваш ресторан?

— Это большой ресторан на боковой улице за вокзалом. Там же, где аптека. Вы знаете ту, что принадлежит японскому фармацевту по имени Окада-сан? Он худой и носит очки, как у меня? — Молодой человек поправил на носу тяжелую оправу и улыбнулся по-детски.

— О, да, знаю.

В ту аптеку ходили все корейцы, когда сильно болели и готовы были платить за настоящие лекарства. Окада не был дружелюбным, но поступал честно, он многим помог вылечиться. Молодой человек выглядел неопасным, но она все же сомневалась. В течение нескольких месяцев работы она давала небольшие порции товара в кредит нескольким клиентам, и никто пока не рассчитался. Люди лгали по мелочам и игнорировали чужие интересы. Ким Чанго подал ей визитную карточку.

— Вот адрес. Вы можете принести кимчи, когда она будет готова? Принесите всю партию, и я сразу заплачу вам наличными и дам свежую капусту.

Сонджа молча кивнула. Если бы у нее был один оптовый клиент на кимчи, появилось бы больше времени на торговлю другими товарами. Самой сложной частью в последнее время сделалась закупка капусты, и если этот человек мог обеспечить их сырьем, работа стала бы намного проще. Сонджа пообещала Ким Чанго принести ему всю кимчи.

Ресторан был самым большим заведением на короткой стороне параллельной улицы, прямо за вокзалом, его вывеска была написана красиво и профессионально. Женщины восхитились большими черными иероглифами, вырезанными на деревянной доске и окрашенными. Они не знали, что означают эти слова. Очевидно, ресторан представлял собой корейский гальби,[17] где основным блюдом было мясо-гриль — запах жареного мяса можно было почувствовать еще за два квартала, — но вывеска была написана по-японски, непривычным каллиграфическим письмом. Сонджа крепче сжала ручки корзины, нагруженной запасом кимчи, который они приготовили за последние несколько недель, и сделала глубокий вдох. Если продажа кимчи в ресторан станет постоянной, у них появится регулярный доход. Она сможет купить яйца для Исэка и Ноа, теплую шерстяную ткань для Кёнхи, которая хотела сшить новые пальто для Ёсопа и Ноа.

В последнее время Ёсоп держался подальше от дома, жалуясь на запах острых приправ, проникающий из кухни. Он не желал жить на фабрике по производству кимчи. Его недовольство было основной причиной, почему женщины предпочитали продавать конфеты, но сахар намного сложнее найти, чем капусту или сладкий картофель. Хотя Ноа не жаловался ни на что, аромат кимчи действительно отравлял ему жизнь. Как и все остальные корейские дети в местной школе, Ноа подвергался насмешкам и тычкам, но теперь, когда его одежда неизменно пахла луком, чили, чесноком и креветками, даже учитель велел мальчику сесть в задней части классной комнаты, рядом с группой корейских детей, чьи матери выращивали свиней и держали их дома.

Дома Ноа попросил тетю давать ему только те закуски и блюда, которые не содержали чеснок, надеясь, что одноклассники перестанут дразнить его и обзывать чесночником. Когда она спросила его, почему, Ноа рассказал правду. Хотя такая еда стоила дороже, Кёнхи теперь покупала для Ноа в пекарне большие молочные роллы, делала картофельные крокеты-кококке или лапшу-якисоба для его школьных обедов-бенто.

Дети были безжалостны, но Ноа не сражался с ними; он усердно учился и, к удивлению учителей, был первым или вторым по успеваемости в классе. В школе у Ноа не было друзей, и когда корейские дети играли на улице, он к ним не присоединялся. Единственным, кого он ждал с нетерпением, был его дядя, но Ёсоп теперь не слишком много времени проводил дома, да и настроение у него было скверным.

Кёнхи и Сонджа остановились перед рестораном, не решаясь войти. Дверь была приоткрыта, но для клиентов, а не для поставщиков. Кёнхи не захотела отпускать Сонджу одну в неизвестное место. Она настояла на том, чтобы пойти вместе, как обычно — с Мосасу за спиной. Они не хотели говорить Ёсопу о своих планах, пока все не прояснится.

— Я останусь здесь с тележкой и подожду, — сказала Кёнхи, ритмично поглаживая Мосасу правой рукой. Ребенок спал. — Почему бы тебе не попросить его выйти на улицу?

— Мы обе можем войти.

— Нет, я буду ждать снаружи. Но если ты скоро не придешь, я тоже зайду, ладно?

— Но как ты одна справишься с тележкой и…

— Все будет хорошо. Просто зайди, попроси Ким Чанго выйти сюда. Не разговаривай с ним внутри, ладно?

— Но я думала, что мы поговорим с ним вместе.

Сонджа уставилась на свою невестку, не зная, что ей делать, она вдруг поняла, что та просто боится войти в ресторан. Если ее муж спросит, что и как, она сможет честно ответить: в ресторане я не была.

### 3

Апрель 1940 года


Это был второй ресторан, в который она когда-либо входила. Главный зал был почти в пять раз больше заведения в Пусане, где они с Исэком ели удон. От запаха жареного мяса и застарелого сигаретного дыма у нее запершило в горле. На приподнятой платформе, покрытой татами, стояло два ряда обеденных столов. Под платформой находилось место для обуви гостей. В открытой кухне мальчик-подросток, одетый в белую майку, мыл пивные бокалы, по два за раз. Журчание воды и звон стекла помешали ему услышать, как вошла Сонджа; она смотрела на его точеный профиль, сосредоточенное на работе лицо, надеясь, что он заметит ее.

Человек с рынка не называл ей определенное время, когда надо прийти с кимчи, и ей не пришло в голову спросить, утром или днем она сможет его застать. Ким Чанго не было видно. Что, если он уже ушел или придет только во второй половине дня или вечером? Вода в раковине перестала бежать, а усталый мальчик потянулся и покачал головой из стороны в сторону. Вид молодой женщины удивил его. На ней были японские брюки и синяя мягкая куртка, сильно поношенная.

— Простите, мы еще не открыты, — сказал он по-корейски; она не выглядела клиенткой, но и на нищую не походила.

— Извините. Мне жаль беспокоить вас, но знаете ли вы, где Ким Чанго? Он попросил меня принести кимчи. Я не была уверена, когда…

— О! Это вы? — Мальчик широко улыбнулся. — Он там, ниже по улице. Босс сказал, чтобы я позвал его, если вы придете сегодня. Почему бы вам не присесть и не подождать? Вы принесли кимчи? Клиенты жалуются на гарниры вот уже несколько недель. Вы тоже будете работать? А сколько вам лет?

Мальчик вытер руки и открыл кухонную дверь позади. «Эта новая девушка симпатичная», — подумал он. Прежняя повариха, которая готовила кимчи, была беззубой старухой и кричала на него без причин. Ее уволили за то, что она много выпивала.

Сонджа была в замешательстве.

— Значит, Ким Чанго здесь нет?

— Присаживайтесь. Я скоро вернусь!

Мальчик бросился к двери. Сонджа огляделась, поняла, что осталась одна, и тоже вышла на улицу.

Кёнхи прошептала:

— Ребенок крепко спит.

Она сидела на низком табурете, который обычно висел на боковой стороне тележки. На ярком солнце легкий ветерок играл с волосами Мосасу. Ранним утром на улице было мало прохожих. Аптека еще не открывалась.

— Сестра, управляющий сейчас придет. Ты все еще хочешь ждать снаружи? — спросила Сонджа.

— Я в порядке. Ты заходи и жди у окна, чтобы я могла тебя видеть.

Внутри ресторана Сонджа не решилась сесть, поэтому просто стояла у двери.

— Как приятно вас видеть! — воскликнул Чанго, входя в зал. — Вы принесли кимчи?

— Моя невестка присматривает снаружи за тележкой. Мы много принесли.

— Надеюсь, вы сможете сделать еще больше.

— Вы даже не попробовали нашу кимчи, — тихо сказала она, смущенная его энтузиазмом.

— Я не беспокоюсь. Я слышал, что это самая вкусная кимчи в Осаке, — сказал он. — Давайте выйдем.

Кёнхи поклонилась, когда увидела его, но не заговорила.

— Привет, меня зовут Ким Чанго, — представился он, смутившись тем, какой красивой была эта вторая женщина; он не мог сказать, сколько ей лет, но ребенку за ее спиной было не более шести месяцев.

Кёнхи молчала. Она выглядела милой, но испуганной.

— Это ваш ребенок? — спросил он.

Кёнхи покачала головой, глядя на Сонджу. Это не было похоже на разговор с японскими торговцами, когда она покупала продукты или вещи для дома. Ёсоп неоднократно говорил ей, что деньги и бизнес — мужские заботы, и внезапно она почувствовала себя неспособной произнести ни слова. Она собиралась помочь Сондже с переговорами, но теперь ей казалось, что все сказанное ею будет бесполезным или неправильным.

Сонджа спросила:

— Вы знаете, сколько кимчи вам нужно? Вы хотите подождать, чтобы сделать заказ после того, как вы попробуете эту партию?

— Я возьму все, что вы можете сделать. У нас есть холодильники и очень холодный подвал. И можно работать здесь.

— На кухне? Вы хотите, чтобы я мариновала капусту там? — Сонджа указала на дверь ресторана.

— Да, — улыбнулся он. — По утрам вы двое можете приходить сюда и делать кимчи и гарниры. У меня есть повара, которые приходят днем разделывать мясо и мариновать его, но они не справляются с кимчи и банчан. Такие вещи требуют больше навыков. Клиенты хотят больше острых домашних блюд. Мясо на гриле любой дурак может зажарить, но клиентам нужен качественный набор закусок, чтобы ужин получился королевским.

Он видел, что они смущены самой идеей работать на кухне ресторана.

— Кроме того, вы же не хотите, чтобы я доставлял ящики с капустой и овощами к вам в дом, не так ли? Это не очень удобно.

Кёнхи прошептала Сондже:

— Мы не можем работать в ресторане. Мы должны делать кимчи дома, и мы можем приносить ее сюда. Или, может, посыльный из ресторана будет все забирать.

— Вы не понимаете. Мне нужно много всего, гораздо больше, чем вы делали раньше. Я управляю еще двумя ресторанами, для которых тоже требуются кимчи и банчан. Это главное заведение с самой большой кухней. Я буду предоставлять все необходимые вам продукты, просто скажите, что вам нужно. И я буду платить вам хорошую зарплату.

Кёнхи и Сонджа посмотрели на него с недоумением.

— Тридцать пять иен в неделю. Для каждой. Так что, в целом, семьдесят иен.

Сонджа рот открыла от удивления. Ёсоп зарабатывал сорок иен в неделю.

— И время от времени вы можете забирать мясо, — добавил Ким, улыбаясь. — Посмотрим, что мы можем сделать, чтобы вам понравилось работать тут. Если вам понадобятся инструменты или особая посуда, я заплачу за них.

После покупки ингредиентов у Сонджи и Кёнхи оставалось от десяти до двенадцати иен в неделю от торговли на улице. Если бы они смогли зарабатывать по семьдесят иен в неделю, им бы не пришлось больше беспокоиться о деньгах. Никто дома не ел курицу или рыбу за последние шесть месяцев, а покупка говядины или свинины вообще была невозможна. Каждую неделю они покупали суповые кости и изредка пару яиц для мужей, но Сонджа хотела, чтобы ее сыновья, а также Исэк и Ёсоп питались не только картофелем и просом. При новой зарплате они смогут отправлять больше денег родителям.

— И я могла бы находиться дома, когда мой старший сын Ноа приходит из школы? — выпалила Сонджа.

— Да, конечно, — без колебаний ответил Ким. — Вы можете уходить, как только закончите работу. Полагаю, вы будете успевать со всем еще до обеда.

— А мой младший ребенок? — Сонджа указала на Мосасу, который спал за спиной Кёнхи. — Могу я приносить его с собой? Он мог бы находиться с нами на кухне, — Сонджа не могла допустить, чтобы малыш оставался под присмотром одной из старух-соседок, которые брали под опеку детей работающих женщин. Когда нечего было заплатить соседкам, некоторые женщины на рынке привязывали маленьких детей к своим тележкам; так они и сидели на привязи, играя с дешевыми игрушками.

— Он очень спокойный, проблем не будет, — заверила Сонджа.

— Почему бы и нет? В это время еще нет клиентов, поэтому он никому не помешает, — сказал Ким. — Если вам нужно будет задержаться, и ваш старший сын захочет сюда прийти после школы, тоже хорошо. До вечера здесь нет клиентов.

Сонджа кивнула. Ей не придется проводить еще одну холодную зиму на улице в ожидании клиентов, все время беспокоясь о Ноа и Мосасу. Увидев, что Кёнхи выглядела более взволнованной, чем обрадованной, Сонджа сказала:

— Мы должны спросить разрешение дома.

Когда стол был очищен после ужина, Кёнхи принесла мужу чашку ячменного чая и пепельницу, чтобы он мог покурить. Ноа устроился рядом с дядей, скрестив ноги, и играл с яркой юлой, которую купил ему Ёсоп.

Деревянная игрушка издавала тихое жужжание. Сонджа держала Мосасу на руках и смотрела на Ноа, размышляя, как дела у Исэка. С тех пор как его арестовали, Сонджа дома по большей части молчала, опасаясь рассердить шурина, характер которого сильно изменился в худшую сторону. Женщины понимали, что Ёсоп будет против их работы в ресторане.

После того как Ёсоп закурил, Кёнхи коротко рассказала ему о работе. При этом она избегала слова «деньги», ограничиваясь тем, что им нужна работа.

— Ты с ума сошла? Мало того, что вы делаете еду на продажу и торгуете у вокзала, а теперь еще обе хотите работать в ресторане, где мужчины пьют и играют в азартные игры? Да знаете вы, какие женщины ходят в такие места? Что, в следующий раз вы будете разливать посторонним напитки? — Сигарета дрожала между его пальцами. — Вы действительно заходили в ресторан? — спросил он.

— Нет, — ответила Кёнхи. — Я осталась снаружи с ребенком, но это большое чистое место. Я видела через окно. Я пошла вместе с Сонджей на случай, если место окажется нехорошим, чтобы Сонджа не осталась там одна. Управляющий, Ким Чанго, вежливый молодой человек, и ты должен с ним познакомиться. Мы не пойдем туда работать, если ты не дашь нам разрешения.

Кёнхи видела, как он расстроен, и чувствовала себя ужасно. Она глубоко уважала Ёсопа. Женщины жаловались на своих мужей, но она никогда не говорила о муже плохо. Ёсоп был честным, он всегда держал данное слово. Он изо всех сил старался заботиться о семье.

Ёсоп вынул сигарету изо рта. Ноа перестал крутить юлу и испуганно посмотрел на дядю.

— Возможно, если ты встретишься с ним…

Кёнхи знала, что им необходима эта работа, но муж будет чувствовать себя униженным. В их браке он не отказывал ей ни в чем, кроме возможности самой зарабатывать деньги. Женщина должна оставаться дома.

— Он мог бы отдавать деньги тебе. Зато мы сэкономим деньги для Исэка и мальчиков, сможем больше отправлять родителям…

Хотя голова его была полна возражений, Ёсоп не мог заговорить. Он работал в двух местах — управлял двумя фабриками Симамуры-сан, который платил ему вдвое меньше, чем обычному японскому мастеру. Кроме того, он ремонтировал станки для корейского завода, но это были случайные приработки, а не устойчивый доход. Жене он говорил, что и там работает управляющим, а не механиком. Перед возвращением домой он яростно тер руки жесткой щеткой, используя разбавленную щелочь, чтобы удалить машинное масло из-под ногтей. Но как бы он ни старался, денег не хватало.

Война в Китае продолжалась, сыновья его босса сражались за Японию. Старший потерял ногу в прошлом году в Маньчжурии, а потом умер от гангрены. Младшего отправили в Нанкин. Симамура-сан твердил, что японские войска находятся в Китае, чтобы установить мир и процветание в Азии, но Ёсопу казалось, что Симамура-сан и сам уже в это не очень верил. Японцы все глубже увязали в войне в Азии, пошли слухи, что Япония скоро станет союзником Германии в европейской войне.

Интересовало ли это все Ёсопа? Он кивал и бормотал нечто утвердительное, потому что необходимо кивать, когда босс рассказывает вам свои истории. Тем не менее для каждого корейца, которого он знал, расширяющаяся война Японии в Азии казалась бессмысленной. Китай не Корея и не Тайвань; Китай может потерять миллион человек, может потерять территории, но останется непостижимо огромной страной. Корейцы хотят, чтобы Япония выиграла? Нет, но что станет с ними, если победят враги Японии? Спасутся ли корейцы? Очевидно, нет. Если корейские националисты не смогли вернуть свою страну, пусть дети изучают японский язык и пытаются делать карьеру. Голодный живот будет вашим императором.

Каждую минуту, каждый день Ёсоп беспокоился о деньгах. Если с ним что-то случится? Какой мужчина позволит своей жене работать в ресторане? Он знал это заведение, а кто не знал? Бандиты ужинали там поздно вечером. Владельцы установили высокие цены, чтобы не допустить простых людей. Когда Ёсопу нужно было занять деньги для приезда Исэка, он ходил туда. И что хуже — жена, работающая на ростовщиков, или его займы? Какой выбор ни сделай, все пахнет отвратительно.

### 4

Май 1942 года


Ноа Пэк не был похож на других восьмилетних детей по соседству. Каждое утро, прежде чем пойти в школу, он тер лицо, пока щеки не становились розовыми, смазывал волосы тремя каплями масла, затем зачесывал их назад, как учила мать. После завтрака ячменной кашей и мисо-супом[18] он полоскал рот и проверял белизну зубов в круглом ручном зеркальце у раковины. Неважно, насколько устала мать накануне, она тщательно гладила его рубашку. В чистой отутюженной одежде Ноа выглядел как японский ребенок из семьи среднего класса и совсем не походил на немытых детей корейского гетто.

В школе Ноа делал успехи и в арифметике, и в письме, удивлял учителя гимнастики координацией движений и скоростью. После занятий он прибирал на полках и подметал классную комнату, а потом шел домой один, стараясь не привлекать к себе ничьего внимания. Вернувшись домой, Ноа садился за домашние задания, не играл на улице с соседскими детьми, которые бегали в пыли до самого ужина.

С тех пор как его мать и тетя стали готовить кимчи в ресторане, дом больше не пах квашеной капустой и маринадами. Ноа надеялся, что его больше не будут называть чесночником. Теперь его мать и тетя приносили домой пищу из ресторана. Раз в неделю Ноа доводилось полакомиться жареным мясом и белым рисом.

Как и все дети, Ноа хранил тайны, но у него они были не обычные, детские. В школе его звали японским именем Нобуо Боку, а не Ноа Пэк; и хотя все в классе знали, что он был корейцем, посторонние едва ли могли об этом догадаться. Он говорил и писал лучше японских мальчиков. В классе он боялся упоминания о полуострове, где родились его родители, и опускал глаза, когда учитель упоминал о колонии Корея. Другим секретом Ноа было то, что его отец, протестантский пастор, сидел в тюрьме вот уже два года.

Мальчик пытался вспомнить лицо отца, но не мог. Когда его просили рассказать семейные истории для школьных заданий, Ноа говорил, что его отец работал мастером на бисквитной фабрике, и некоторые дети считали, что дядя Ёсоп был его отцом, и Ноа не поправлял их. Большой секрет, который он скрывал от матери, тети и даже от любимого дяди, заключался в том, что Ноа больше не верил в Бога. Бог позволил его доброму отцу попасть в тюрьму, хотя тот не сделал ничего плохого. За два года Бог ни разу не ответил на молитвы Ноа, хотя его отец обещал, что Бог очень внимательно слушает молитвы детей. Были и другие секреты, о которых Ноа не мог говорить дома: мальчик хотел быть японцем, он мечтал покинуть Икайно и никогда больше не возвращаться.

Все случилось поздней весной, когда Ноа пришел из школы и увидел на низком столе оставленный для него обед. Ему хотелось пить, мальчик пошел на кухню за водой, а когда вернулся в комнату, вскрикнул. Рядом с дверью на полу сидел изможденный и ужасно грязный человек. Он опирался на косяк, а левым локтем пытался оттолкнуться и встать, но это ему никак не удавалось. Он даже сесть нормально не мог, все время сползал по стене.

Нищий не казался опасным; но он мог быть вором. Дядя предупреждал Ноа о грабителях, которые могли проникнуть в дом в поисках еды или ценных вещей. В кармане у мальчика было пятьдесят сен, он сохранил их, чтобы купить иллюстрированную книгу о стрельбе из лука.

Теперь мужчина всхлипывал, и Ноа от этого почувствовал себя плохо. Он много раз видел бедняков на улице, но никто не выглядел так кошмарно, как этот человек. Лицо нищего было покрыто язвами и черными струпьями. Ноа вытащил из кармана монету. Опасаясь, что незнакомец может схватить его за ногу, он шагнул достаточно близко, чтобы положить монету на пол возле руки человека, а потом сразу вернуться на кухню и выбежать через заднюю дверь, но плач заставил его замереть на месте.

— Я твой аппа, твой отец, — сказал мужчина.

Ноа ахнул и покачал головой.

— Где твоя мать?

Ноа сделал шаг вперед.

— В ресторане, — ответил Ноа.

— Где?

Исэк был в замешательстве.

— Я пойду, позову маму. Ты в порядке?

Мальчик не знал, что делать, он все еще испытывал страх, хотя понял… что это был его отец. Возможно, его отец голоден? Плечи и локти его напоминали острые ветви деревьев.

— Ты хочешь поесть, аппа?

Ноа указал на закуски, которые мать оставила для него: два рисовых шарика с начинкой. Исэк покачал головой, улыбаясь, чтобы успокоить мальчика.

— Ты можешь принести мне немного воды?

Когда Ноа вернулся с кухни с чашкой холодной воды, отец лежал на полу, закрыв глаза.

— Аппа! Аппа! Вставай! Я принес воду! — воскликнул Ноа.

Глаза Исэка распахнулись; он улыбнулся при виде мальчика.

— Аппа устал, Ноа. Аппа поспит немного.

— Аппа, пей воду, — мальчик протянул чашку.

Исэк поднял голову и сделал большой глоток, затем снова закрыл глаза. Ноа склонился к губам отца, чтобы проверить дыхание. Потом принес свою подушку и засунул ее под седую голову Исэка, накрыл его тяжелым одеялом и закрыл переднюю дверь как можно тише. А потом Ноа со всех ног побежал в ресторан.

Он ворвался в зал, но никто не обратил на него внимания. Управляющий Ким никогда не жаловался на детей Сонджи. Он покупал игрушки и комиксы для мальчиков и иногда присматривал за Мосасу, пока работал у себя в кабинете.

Кёнхи подняла глаза от работы, встревоженная видом Ноа, запыхавшегося и необычно бледного.

— Ты вспотел. Все в порядке? Мы скоро закончим. Хочешь есть? — Она встала ему навстречу.

— Аппа вернулся. Он выглядит больным. Он заснул дома на полу.

Сонджа вытерла мокрые руки о фартук.

— Я могу уйти?

Она никогда не уходила раньше времени. Кёнхи кивнула:

— Я останусь здесь и все закончу, а ты иди. Поторопись. Я приду, как только все тут сделаю.

* * *

Уже на улице Сонджа спохватилась и воскликнула: «Мосасу!», Ноа посмотрел ей в лицо.

— Мама, тетя приведет его домой, — спокойно сказал он.

Она крепче сжала руку сына и быстро пошла к дому.

— Ты успокаиваешь меня, Ноа, успокаиваешь.

Наедине можно было не скрывать нежности к сыну. Родители не должны хвалить своих детей, она знала это, все говорили, что это вредно. Но отец всегда хвалил ее, когда она делала что-то хорошее, он мог слегка коснуться ее макушки или похлопать по спине, даже когда она ничего особенного не сделала. Других родителей могли бы упрекнуть, что они портят дочь, но никто не решался сказать это ее отцу-инвалиду, у которого родился симпатичный и здоровый ребенок. Теперь, когда он умер, Сонджа вспоминала теплоту отца, его добрые слова, перебирала их, как ограненные драгоценные камни. Никто не должен ждать похвалы, особенно женщина, но сама она маленькой девочкой знала, что была любимицей отца, его сокровищем. Она хотела, чтобы Ноа тоже знал, как она любит его, как благодарна Богу за своих мальчиков.

— Аппа выглядел очень плохо? — с тревогой спросила Сонджа.

— Я не знал, что это он. Аппа был такой чистый и красивый, правда?

Сонджа кивнула, опасаясь худшего. Ее предупреждали, что заключенных обычно отправляли домой умирать. Их избивали, морили голодом, оставляли без одежды, чтобы ослабить и сломать. Утром Сонджа отнесла в тюрьму еду и чистый набор маек на неделю вперед. Брат был прав: ее мужу не доставалось ничего из вещей и продуктов, которые они передавали.

Пока они с Ноа шли по оживленной улице, не обращая внимания на толпу, она пожалела, что не готовила сына к возвращению Исэка. Она была занята, работая и экономя деньги, но не подумала, как мальчик воспримет возвращение отца или, что еще хуже, его смерть.

— Ты сегодня успел поесть? — спросила она, не зная, что еще сказать.

— Я оставил обед для аппы.

— У тебя есть домашнее задание?

— Да, я сделаю его, когда вернусь домой, мама.

— Ты никогда не доставляешь мне забот, — сказала она, чувствуя его пять совершенных пальцев в своей ладони и испытывая благодарность за это чудо.

Сонджа медленно открыла дверь. Исэк лежал на полу, спал. Она встала на колени возле его головы. Темная кожа в пятнах, натянутая на высоких скулах. Волосы и борода стали почти белыми; он выглядел старше Ёсопа. Он уже не был прекрасным молодым человеком, который спас ее от позора. Сонджа сняла с него туфли и дырявые носки. Засохшие корки крови покрывали его потрескавшиеся подошвы. Один палец на левой ноге потемнел.

— Мама… — сказал Ноа.

— Да? — Она повернулась к нему.

— Должен ли я позвать дядю?

— Да. — Она кивнула, стараясь не плакать. — Симамура-сан не позволит ему уйти рано, Ноа. Я не хочу, чтобы у дяди были проблемы на работе. Хорошо?

Ноа выбежал из дома, даже не пытаясь полностью закрыть дверь, и порыв ветра разбудил Исэка; он открыл глаза и увидел, что жена сидит рядом с ним.

— Дорогая, — сказал он.

Сонджа кивнула.

— Ты дома. Мы так рады, что ты дома.

Он улыбнулся. Когда-то ровные белые зубы теперь либо почернели, либо выпали.

— Ты так сильно пострадал.

— Вчера умер пастор. Я должен был умереть давным-давно.

Сонджа покачала головой, не в силах говорить.

— Я дома. Каждый день я представлял себе это. Каждую минуту. Может быть, поэтому я здесь. Как тяжело это было для тебя, — сказал он, ласково глядя на нее.

Сонджа покачала головой, вытирая лицо рукавом.

Корейские и китайские девушки, которые работали на фабрике, улыбались при виде Ноа. Его приветствовал вкусный аромат свежего печенья. Девушка, укладывающая коробки для печенья у двери, прошептала по-корейски, какой он стал высокий. Она указала на спину дяди, который присел, изучая мотор одной из машин. Производственный этаж был длинный и узкий, спроектированный как широкий туннель, — так проще было наблюдать за работниками; внушительная машина для бисквитов включала конвейерные ленты, и работницы стояли вдоль них. Ёсоп в защитных очках орудовал двумя плоскогубцами в сервисной панели. Он был на фабрике и управляющим, и механиком.

Гул машины заглушал человеческие голоса. Девушкам запрещалось разговаривать за работой, но добиться этого было почти невозможно, если они сохраняли нейтральную мимику. Сорок незамужних девушек, нанятых за проворные пальцы и аккуратность, паковали по двадцать тонких пшеничных печений в деревянные коробки, которые отправлялись армейским офицерам, дислоцированным в Китае. За каждые два сломанных печенья работницу штрафовали, вычитая сумму из заработной платы. Если она съедала даже отломившийся кусочек печенья, ее немедленно увольняли. В конце дня одна из девушек собирала обломки печений в сумки из ткани, паковала их в мешки, и эту продукцию отправляли на рынок для продажи со скидкой. Не проданные там остатки Симамура предлагал работницам за небольшую плату, но только тем, кто работал быстро и не допускал ошибок.

Ёсоп никогда не брал сломанные печенья домой, потому что девушки и так получали слишком мало, и даже крохи печенья много значили для них. Симамура, владелец фабрики, сидел в застекленном офисе размером с туалетную кабинку. Застекленное окно позволяло ему следить за девушками. Заметив нечто подозрительное, он приказывал Ёсопу сделать предупреждение работнице. Со вторым замечанием девушка увольнялась без оплаты, даже если она отработала шесть дней и все произошло непосредственно перед расчетом за неделю. Симамура хранил в офисе синий, в тканевом переплете, регистр с предупреждениями, записанными рядом с именами сотрудниц, он вел этот учет сам. Ёсопу не нравилось наказывать девушек, и Симамура видел в этом еще один пример слабости Кореи. Владелец фабрики был убежден, что если все азиатские страны усвоят японскую эффективность, внимание к деталям и высокий уровень организации, Азия будет процветать и сможет победить недобросовестный Запад. Симамура считал себя справедливым человеком и даже слишком мягкосердечным, поскольку нанимал иностранцев, которых большинство его коллег просто не замечали. Когда ему говорили о природной неряшливости приезжих, он утверждал, что их надо учить ненависти к некомпетентности и лени.

Прежде Ноа приходил на фабрику только раз, и Симамура был тогда недоволен его появлением. Примерно год назад Кёнхи заболела, у нее поднялась температура, она упала в обморок на рынке, и Ноа отправили за Ёсопом. Симамура неохотно позволил Ёсопу пойти к жене. Следующим утром он объяснил Ёсопу, что повторения этого инцидента не допустит. Как он мог, спрашивал Симамура, запустить две фабричные машины в отсутствие компетентного механика? Если жена Ёсопа снова заболеет, ей придется полагаться на соседа или члена семьи; печенье было военным заказом, и его следовало поставлять без задержек и сбоев. Мужчины рисковали жизнью в борьбе за свою страну, каждая семья должна приносить жертвы во имя победы. Поэтому когда Симамура снова, год спустя, заметил мальчика, он пришел в ярость. Он раскрыл газету, притворяясь, что не видит, как мальчик постучал по плечу дяди.

Ёсоп вздрогнул от легкого прикосновения Ноа и обернулся.

— Ноа, что ты здесь делаешь?

— Аппа дома.

— В самом деле?

— Ты можешь вернуться домой? — спросил Ноа.

Ёсоп снял защитные очки и вздохнул. Ноа смотрел ему прямо в глаза.

— С ним все в порядке? — Ёсоп изучал выражение лица Ноа.

— Волосы аппы побелели. Он очень грязный. Мама с ним. Она сказала, что если ты не можешь прийти, она справится, но ты должен знать.

— Все верно. Мне приятно знать, что он дома.

Ёсоп взглянул на Симамуру, который притворялся, что читает газету. Симамура знал, что его брат Исэк попал в тюрьму, потому что служка его церкви отказался соблюдать синтоистскую церемонию. Периодически полиция приходила допрашивать Ёсопа, а также говорила с Симамурой, который защищал Ёсопа, как образцового корейского служащего. Если Ёсоп уйдет, он потеряет работу, а в следующий раз полиция получит нелестную характеристику на него.

— Слушай, Ноа, работа заканчивается менее чем через три часа, а потом я поспешу домой. Скажи маме, что я буду очень скоро. И если твой отец спросит, скажи ему, что брат придет, как только сможет.

Ноа кивнул, не понимая, почему в глазах у дяди появились слезы.

— Я должен закончить работу, Ноа, а ты беги домой, ладно? — Ёсоп снова надел защитные очки.

Ноа быстро пошел к выходу. Сладкий аромат выпечки окружал и дурманил. Мальчик никогда не ел ни одно из этих печений и никогда не просил об этом.

### 5

Ноа ворвался в двери дома, его голова гудела, а сердце колотилось после безумного бега. С трудом выдыхая, он сказал матери:

— Дядя не может оставить работу.

Сонджа кивнула, она ожидала этого. Она протирала Исэка мокрым полотенцем, очищая от грязи. Глаза Исэка были закрыты, но грудь немного поднималась и опадала, периодически он заходился болезненным кашлем. Легкое одеяло покрывало его длинные ноги. Полосы грубой ткани, намотанные по диагонали через плечи Исэка и бледный торс, создавали беспорядочные ромбовидные пересечения. Каждый раз, когда Исэк кашлял, его шея краснела.

Ноа тихо подошел к отцу.

— Нет-нет, держись на расстоянии, — строго сказала Сонджа. — Аппа очень болен. Он сильно простудился.

Она подтянула одеяло, прикрыв плечи Исэка, хотя еще не закончила очищать его. Несмотря на мыло и несколько перемен воды в тазу, его тело издавало кислое зловоние, гниды цеплялись за волосы и бороду. Исэк на мгновение очнулся, разбуженный сильным приступом кашля, но ничего не сказал, лишь посмотрел на жену, похоже, не узнав ее.

Сонджа сменила компресс на горевшей в лихорадке голове Исэка. Ближайшая больница была на расстоянии долгой поездки на троллейбусе, и даже если бы она смогла отвезти его туда, врач осмотрел бы его только утром. Она могла положить его на тележку для кимчи и так добраться до троллейбусной остановки, могла бы внести его в троллейбус, но что бы она сделала с тележкой? Та не прошла бы внутрь. Ноа мог бы отвезти ее домой, но как она доставит Исэка от остановки троллейбуса до больницы? А что, если водитель не позволит им войти? Неоднократно она замечала, как водитель просил больного человека покинуть транспорт.

Ноа сидел у ног отца, ему очень хотелось погладить его острую коленку и убедиться, что отец здесь, наяву. Мальчик достал из портфеля тетрадь, чтобы сделать домашнее задание, но все время внимательно следил за дыханием Исэка.

— Ноа, тебе придется снова надеть обувь. Сходи в аптеку и попроси фармацевта Куна прийти к нам. Скажи ему, что мама заплатит ему вдвое!

Мальчик безропотно встал и вышел. Она слышала, как удалялись его ровные быстрые шаги.

Сонджа отложила полотенце, которым мыла Исэка над латунным тазом. Свежие рубцы от недавних избиений и ряды старых шрамов покрывали его широкую костлявую спину. Она чувствовала себя больной, когда очищала его измученное тело. Не было никого лучше Исэка. Он пытался понять ее, уважал ее чувства, он ни разу не упрекнул ее. Он терпеливо успокаивал ее, когда она потеряла ребенка между рождением Ноа и Мосасу. Когда она родила младшего сына, он был вне себя от радости, а она слишком беспокоилась о том, как они проживут на скромные деньги, и не смогла разделить в полной мере его счастье. Теперь, когда он вернулся домой, чтобы умереть, какое значение имели деньги? Она должна была сделать для него больше, хотя бы попытаться узнать и понять его, как делал он, а теперь все кончено. Даже сейчас — несмотря на истощение и тяжелую болезнь — его красота поражала. Он во всем отличался от нее: она была плотной и коренастой, он — стройным и высоким, даже ноги у него отличались хорошей формой. Вода в тазу стала серой от грязи, и Сонджа встала, чтобы в очередной раз сменить ее.

Исэк проснулся. Он увидел, что Сонджа, одетая в крестьянские штаны, куда-то уходит. «Дорогая», — пробормотал Исэк и потянулся к ней, но она была уже почти в кухне. Он находился в доме Ёсопа в Осаке. Это, должно быть, реальность, потому что во сне Исэк был мальчиком и сидел на низкой ветке каштана в саду родительского дома; он еще чувствовал запах цветущей ветви. Такие сны часто посещали его в тюрьме, там все было ненастоящим. В реальной жизни он никогда не забирался на дерево. Когда он был мал, семейный садовник поддерживал бы его на руках возле дерева, но ему самому никогда не хватало сил, чтобы залезть на ветку, как это делал Ёсоп. Садовник обычно называл Ёсопа «обезьянкой». Во сне Исэк крепко обхватил толстую ветку, не мог оторвать взгляда от темно-зеленой листвы, белых цветов с темно-розовыми сердцевинами. Из дома доносились веселые голоса женщин. Он хотел увидеть свою старую няньку и сестру, хотя обе умерли много лет назад; во сне они смеялись, как девочки.

— Дорогая…

Она услышала, поставила таз с водой у порога кухни и бросилась к нему.

— С тобой все в порядке? Ты чего-то хочешь?

— Моя жена, — медленно проговорил он. — Как ты жила? — Исэк чувствовал сонливость и головокружение, но ему стало легче; лицо Сонджи отличалось от того, которое он помнил: немного старше, более усталое. — Как ты, должно быть, боролась. Мне так жаль.

— Ш-ш-ш, ты должен отдохнуть, — сказала она.

— Ноа, — он произнес имя мальчика, словно вспомнил что-то хорошее. — Где он? Он был здесь раньше.

— Он пошел за фармацевтом.

— Он выглядит таким здоровым. И красивым. — Ему трудно было выговаривать слова, но разум прояснился, и он хотел рассказать ей все, что накопилось.

— Ты работаешь в ресторане? Готовишь там? — Исэк закашлялся и не мог остановиться, капли крови брызнули на ее блузу, и она вытерла ему рот полотенцем.

Когда он попытался сесть, она положила левую руку под его голову и прижала ее к своей груди. Его кожа пылала жаром даже сквозь одеяло.

— Пожалуйста, успокойся. Позже. Мы можем поговорить позже.

Он покачал головой.

— Нет-нет. Я… я хочу тебе кое-что сказать.

Сонджа опустила его на подушку и положила руки на колени.

— Моя жизнь не была важна, — сказал он, пытаясь всмотреться в ее глаза, полные муки и печали.

Он хотел, чтобы она поняла, как он благодарен ей — за то, что ждала его, заботилась о семье. Его удручало то, что ей пришлось много трудиться и зарабатывать деньги для всех, когда он не смог их поддержать. Тюремные стражники постоянно жаловались на рост цен буквально на все — всем не хватало еды, так они говорили. Прекратите жаловаться на жуков в каше, все голодают. Исэк постоянно молился о том, чтобы еда была у его семьи.

— Я привез тебя сюда, сделал твою жизнь сложнее.

Она улыбнулась ему, не зная, как сказать: ты спас меня. Вместо этого она произнесла:

— Ты должен поправиться. — Сонджа накрыла его более толстым одеялом, его тело горело, но дрожало в лихорадке. — Ради мальчиков, прошу, успокойся. Как я смогу поднять их без тебя?

— Мосасу, где он?

— В ресторане с сестрой. Наш босс позволяет ему оставаться там, пока мы работаем.

В голове Исэка пульсировало так сильно, что ему пришлось снова закрыть глаза. Он хотел увидеть, как вырастут его сыновья, окончат школу, вступят в брак… Исэку никогда так сильно не хотелось жить, жить до самой старости, а его отправили домой, чтобы умереть.

— У меня два сына, — сказал он. — У меня два сына. Ноа и Мосасу. Пусть Господь благословит моих сыновей.

Сонджа внимательно посмотрела на него. Его лицо выглядело странным, но спокойным. Она не знала, как реагировать, поэтому просто говорила первое, что приходило в голову.

— Мосасу становится большим мальчиком — он всегда счастливый и дружелюбный. У него замечательный смех. Он все время бегает. Так быстро! — Она засмеялась, показывая руками, как бежит малыш, и Исэк тоже засмеялся.

Ей пришло в голову, что он единственный человек в мире, которому хочется слушать, как Мосасу хорошо растет, она уже забыла, как открыто гордиться своими мальчиками. Даже когда ее брат и невестка были довольны ими, она знала: их печалит отсутствие собственных детей; и скрывала свой восторг, опасаясь, что это будет выглядеть своего рода хвастовством. Двое здоровых и умных сыновей — настоящее богатство. У нее не было дома, не было денег, но были Ноа и Мосасу.

Глаза Исэка открылись, он смотрел на потолок.

— Я не могу уйти, не увидев их обоих, Господи. Не благословив своих детей. Господи, дай мне не уйти…

Сонджа склонила голову, она тоже молилась.

Исэк снова закрыл глаза, плечи его подергивались от боли. Сонджа положила правую руку ему на грудь, чтобы проверить слабое дыхание.

Дверь открылась, и, как следовало ожидать, Ноа вернулся один. Фармацевт не смог пойти с ним, но обещал заглянуть вечером. Мальчик сел на прежнее место у ног Исэка и решал задачки по арифметике. Ноа хотел показать Исэку свою школьную работу; даже Хошии-сенсей, самый строгий из учителей, похвалил Ноа, он сказал: «Один трудолюбивый корейский мальчик может вдохновить десять тысяч других отказаться от лени».

Исэк продолжал спать, и Ноа сосредоточился на работе.

Позже, когда пришла Кёнхи с Мосасу, в доме воцарилось оживление — впервые после ареста Исэка. Он ненадолго проснулся, посмотрел на Мосасу, который не заплакал при виде человека, тощего, как скелет. Мосасу назвал его «папа» и погладил обеими руками, как делал, только когда ему кто-то особенно нравился. Белыми круглыми ладонями Мосасу похлопал по запавшим щекам Исэка. Но как только Исэк закрыл глаза, Кёнхи забрала малыша, чтобы он не заболел.

Когда Ёсоп вернулся домой, атмосфера снова стала мрачной, потому что Ёсоп не в силах был игнорировать очевидное.

— Как они могли? — сказал Ёсоп, пристально глядя на тело Исэка. — Но почему ты не мог просто сказать им то, что они хотели услышать? Сказать, что вы поклоняетесь императору, даже если это не так? Разве ты не знаешь, что самое главное — остаться в живых?

Исэк открыл глаза, но ничего не сказал и снова опустил отяжелевшие веки. Он хотел поговорить с Ёсопом, но слова не давались.

Кёнхи принесла мужу ножницы, бритвенное лезвие, чашку масла и миску уксуса.

— Гниды и вши сами не умрут. Его нужно побрить. У него, должно быть, ужасный зуд, — сказала она, в глазах ее стояли слезы.

Благодарный жене за то, что предложила ему конкретное дело, Ёсоп закатал рукава, затем полил голову Исэка маслом, а потом распределил его по волосам брата.

— Исэк, не двигайся, — сказал Ёсоп, пытаясь сохранить нормальный голос. — Я собираюсь избавиться от всех этих кусачих ублюдков. Помнишь, как садовник стриг нам волосы, когда мы были детьми? Я обычно кричал, как взбесившееся животное, а ты сидел тихо, как маленький монах, спокойный и мирный, и ни разу не пожаловался. — Ёсоп понизил голос: — Исэк, мальчик мой, зачем я привез тебя в это гадкое место? Я был так одинок без тебя. Я был неправ, ты знаешь, и теперь я наказан за свой эгоизм. — Он на мгновение опустил бритву. — Как мне жить дальше, если ты умрешь? Ты не можешь умереть, дорогой. Исэк, пожалуйста, не умирай. Что я скажу нашим родителям?

Исэк спал, не обращая внимания на свою семью. Ёсоп вытер глаза и закрыл рот, стиснув зубы. Он снова взялся за бритву и неуклонно продвигался, очищая голову брата от седых волос, пока она не стала гладкой. Тогда Ёсоп вылил масло на бороду Исэка.

За оставшуюся часть вечера Ёсоп, Кёнхи и Сонджа избавили Исэка от гнид и вшей, бросая их в банки с керосином, они оторвались лишь для того, чтобы положить мальчиков в постель. Позже пришел фармацевт и подтвердил то, что они уже знали. Никто не мог спасти Исэка. Слишком поздно.

На рассвете Ёсоп вернулся на работу. Сонджа осталась с Исэком, а Кёнхи отправилась в ресторан. Ёсоп не стал жаловаться, что Кёнхи будет работать в одиночку. Он слишком устал, чтобы спорить, и заработная плата была крайне необходима. По улице спешили мужчины и женщины, направляющиеся на работу, дети бежали в школу. Исэк спал в передней комнате, быстро и мелко дыша, чистый и гладкий, как младенец. Все волосы с его тела были сбриты. Закончив завтрак, Ноа аккуратно положил свои палочки для еды и посмотрел на мать.

— Мама, могу я остаться дома? — спросил он, хотя никогда прежде не осмеливался просить о таком, даже когда в школе было ужасно.

Сонджа с удивлением посмотрела на него.

— Ты плохо себя чувствуешь?

Он покачал головой.

Исэк услышал просьбу мальчика.

— Ноа…

— Да, аппа.

— Мама сказала мне, что ты прекрасный ученик.

Ребенок просиял. Ёсоп много раз говорил мальчику, что его отец был вундеркиндом, сам выучился читать и писать на корейском, классическом китайском и на японском. К тому времени когда Исэк отправился в семинарию, он уже несколько раз прочитал всю Библию. Когда в школе бывало трудно, мальчик говорил себе, что его отец — ученый человек, и это укрепляло решимость учиться.

— Ноа…

— Да, аппа.

— Сегодня ты должен пойти в школу. Когда я был мальчиком, я очень хотел ходить в школу с другими детьми.

Мальчик кивнул.

— Что еще нам остается, кроме упорства, дитя мое? Мы должны развивать наши таланты. Я буду счастлив, если ты так поступишь и будешь хорошо учиться. Куда бы ты ни отправился, ты будешь представлять нашу семью, и ты должен быть отличным человеком — в школе, в городе, в мире. Неважно, кто и что скажет. Или сделает. — Исэк замолчал, чтобы откашляться. — Ты должен быть прилежным человеком со смиренным сердцем. Сочувствовать всем, даже врагам. Люди могут быть несправедливыми, но Господь справедлив. Вот увидишь, — сказал Исэк, измученный речью, чувствуя, что голос пропадает.

— Да, аппа.

Хошии-сенсей сказал ему, что у него есть долг и перед корейцами, что однажды он будет служить своему сообществу и сделает корейцев хорошими детьми доброго императора. Мальчик уставился на бритую голову отца — очень светлую по сравнению с темными щеками. Отец выглядел молодым и одновременно древним.

Сонджа переживала за сына. Когда она росла, даже когда вокруг были другие люди, она знала, что они втроем: ее отец, мать и она сама, невидимый треугольник. Когда она вспоминала о жизни дома, она думала о близких. Скоро Исэка не станет. Увидит ли Ноа отца снова, надо ли ему идти в школу сегодня? Но как она могла пойти против желания Исэка? Сонджа подала Ноа школьную сумку, мальчик выглядел таким удрученным.

— После школы сразу возвращайся домой, Ноа. Мы будем здесь, — сказал Исэк.

Ноа неподвижно стоял на прежнем месте, не в силах отвести глаз от отца, словно опасаясь, что тот исчезнет. Почему он не мог учиться дома, как его отец? Ноа хотел спросить об этом, но не в его характере было спорить.

Исэк, однако, не хотел, чтобы Ноа видел его больным и беспомощным. Он так много еще не рассказал сыну о жизни, об учебе, о том, как говорить с Богом…

— Тяжело в школе? — спросил Исэк.

Сонджа повернулась, чтобы посмотреть на лицо мальчика; ей в голову не приходило спросить об этом. Ноа пожал плечами. Все в порядке. Хорошие ученики, которые все были японцами, никогда с ним не разговаривали, хотя он искренне восхищался ими. Они даже не смотрели на него. Он считал, что школа могла бы ему нравиться, если бы он был не корейцем. Но он не мог сказать это своему отцу или кому-либо еще дома. Однажды дядя Ёсоп сказал, что они вернутся в Корею; Ноа подумал, что жизнь там, наверное, будет лучше.

Положив в сумку обед-бэнто, Ноа задержался на мгновение у входной двери, чтобы посмотреть на доброе лицо отца.

— Мальчик мой, иди сюда, — сказал Исэк.

Ноа подошел к нему и опустился на колени. «Пожалуйста, Боже, пожалуйста. Пожалуйста, сделай моего отца здоровым. Я не попрошу у тебя ни о чем другом. Пожалуйста». Ноа плотно закрыл глаза.

Исэк взял Ноа за руку и пожал ее.

— Ты очень смелый, Ноа. Намного смелее меня. Ежедневная жизнь среди тех, кто отказывается признавать тебя равным, требует большого мужества.

Ноа прикусил нижнюю губу и ничего не сказал.

— Дитя мое, — сказал Исэк и отпустил руку сына. — Мой дорогой мальчик. Благословляю тебя.

### 6

Декабрь 1944 года


Как и большинство заведений в Осаке, где нечего было продавать, ресторан часто бывал закрыт, но три оставшихся работника приходили туда шесть дней в неделю. Еда практически исчезла с рынков, и даже когда ввели карточки и магазины стали открывать на полдня, перед ними вставали длинные очереди и набор товаров удручал скудностью. Можно было часов шесть ждать рыбу и вернуться домой с горстью сухих анчоусов, а то и с пустыми руками. Те, кто имели связи в кругу высших офицеров, могли добыть кое-что необходимое. А если осталось много денег, доступен был черный рынок. Городских детей посылали в одиночку в сельскую местность поездом в надежде, что им продадут яйцо или картофелину в обмен на кимоно бабушки.

В ресторане Ким Чанго, который отвечал за закупку еды, держал два ящика для хранения: один безопасно было показать представителям местных ассоциаций, которые любили устраивать внезапные посещения ресторанных кухонь в надежде поймать их владельцев на чем-то нелегальном, и другой — за ложной стеной в подвале, там лежала еда, купленная на черном рынке. Иногда клиенты — обычно состоятельные бизнесмены из Осаки или иностранные путешественники — приносили мясо и алкоголь с собой. Мужчины, которые по вечерам жарили на гриле, исчезли, но в этот день Ким собрал весь оставшийся персонал: надо было приготовить мясо и помыть посуду для особого клиента.

Шел двенадцатый месяц года — не слишком холодное зимнее утро. Когда Сонджа и Кёнхи пришли в ресторан, Ким попросил женщин занять место за квадратным столом у стены, в основном зале. Он уже поставил чайник на стол. Когда все сели, Кёнхи налила чай каждому из присутствующих.

— Завтра ресторан будет закрыт, — сказал Ким.

— Надолго? — спросила Сонджа.

— До окончания войны. Сегодня утром я сдал властям последние металлические предметы. Теперь кухня почти пуста. Все стальные рисовые чаши, раковины, кастрюли, посуда, стальные палочки для еды были реквизированы. Даже если бы я мог найти новые, полиция узнает, что мы сохранили запретные вещи и снова все конфискует. Правительство не платит нам за то, что забирает. Мы не можем все время менять и менять утварь… — Ким сделал глоток чая. — Ну, будь что будет.

Сонджа кивнула, сочувствуя Киму, который выглядел расстроенным. Он украдкой взглянул на Кёнхи.

— И что вы будете делать? — спросила его Кёнхи.

Ким был моложе Исэка и обычно называл ее сестрой. В последнее время он зависел от нее, просил, чтобы она сопровождала его на рынок, обеспечивая ему внешний статус. Те, кого подозревали в уклонении от военной службы, привлекали внимание полиции и лидеров местных ассоциаций. Он даже стал носить темные очки слепого, когда выходил на улицу.

— Вы сможете найти другую работу? — спросила Кёнхи.

— Не беспокойся обо мне. По крайней мере, мне не придется идти на фронт, — засмеялся он, касаясь очков; его плохое зрение защищало его от армейской службы и от работы на шахтах, когда другие корейцы были мобилизованы. — Это хорошо, потому что я трус.

Кёнхи покачала головой.

Ким встал.

— У нас есть клиенты, которые прибывают сегодня вечером с Хоккайдо. Я достал две кастрюли и несколько мисок для еды, мы можем их использовать. Сестра, сможешь ли ты пойти со мной на рынок, — спросил он, затем повернулся к Сондже: — Ты не останешься здесь? Надо подождать, пока доставят ликер, клиент попросил сегодня приготовить эти твои фаршированные цветки цуккини. Я оставил пакет сухих цветков в нижнем шкафу. Там же найдешь и другие ингредиенты.

Сонджа кивнула, недоумевая, как он раздобыл сушеные цветы цуккини и кунжутное масло. Кёнхи встала и надела синее пальто поверх свитера и рабочих брюк. Она все еще была прекрасна, с нежной кожей и стройной фигурой, но теперь у нее появились тонкие морщинки вокруг глаз, особенно заметные, когда она улыбалась. Тяжелая кухонная работа испортила ее когда-то белые руки, но она не жаловалась. Ёсоп, который держал ее маленькую правую руку, когда они спали, казалось, не замечал красных чешуйчатых пятен на ее коже. После смерти Исэка Ёсоп стал другим: молчаливым, задумчивым, он потерял интерес к чему-либо, кроме работы. Потеря брата повлияла на обстановку в доме и его брак. Кёнхи пыталась подбодрить мужа, но ничего не могла сделать, чтобы развеять мрак и тишину. В доме не разговаривал никто, кроме мальчиков. Только в ресторане Кёнхи оставалась самой собой. Здесь она дразнила Кима, как младшего брата, хихикала с Сонджей, пока они готовили. А теперь и это они теряют.

Когда Ким и ее невестка ушли на рынок, Сонджа закрыла дверь за ними. Но едва она повернулась к кухне, как услышала стук.

Хансо стоял перед ней в черном пальто поверх серого шерстяного костюма. Его волосы были еще темными, без седины, и лицо почти не изменилось, разве что линия подбородка стала более массивной. Сонджа взглянула, нет ли на нем прежних белых кожаных туфель. Но теперь он носил башмаки из черной кожи со шнуровкой.

— Прошло немало времени, — спокойно сказал Хансо, входя в ресторан.

Сонджа невольно отступила.

— Что ты здесь делаешь?

— Это мой ресторан. Ким Чанго работает на меня.

Голова ее пошла кругом, и Сонджа без сил опустилась на ближайшую подушку.

* * *

Хансо нашел ее одиннадцать лет назад, когда она продала подаренные им часы. Владелец ломбарда предложил их ему, а остальное было простой детективной работой. С тех пор Хансо регулярно следил за тем, что с ней происходило. После того как Исэк попал в тюрьму, он понял, что ей нужны деньги, и придумал для нее работу в ресторане. Ростовщик, который одолжил деньги Ёсопу, тоже работал на него. Жена Хансо была старшей дочерью влиятельного японского ростовщика из Кансая, и Хансо был усыновлен тестем, получив его фамилию Моримото, потому что сыновей у того не было. Ко Хансо, чье официальное имя было Хару Моримото, жил в огромном доме в пригороде Осаки вместе с женой и тремя дочерями.

Хансо отвел Сонджу к столу, за которым она сидела всего несколько минут назад с Кимом и Кёнхи.

— Надо немного выпить. Оставайся здесь, а я принесу чашку. Тебя, похоже, взволновало мое появление.

Хансо уверенно ориентировался в помещении и вскоре вернулся из кухни с чашкой.

Сонджа все еще не в силах была говорить.

— Ноа — очень умный мальчик, — гордо сказал Хансо. — Красивый ребенок и отличный бегун.

Она старалась не показывать ему свой страх. Откуда он это знал? Теперь она вспоминала каждый разговор с Кимом о ее сыновьях. Ноа и Мосасу много раз бывали с ней в ресторане.

— Что тебе нужно? — спросила она наконец, пытаясь выглядеть спокойнее, чем была на самом деле.

— Вы должны немедленно покинуть Осаку. Убеди свою сестру и зятя, что надо уехать. Это во имя безопасности детей.

— Почему?

— Потому что скоро здесь начнутся массированные бомбежки.[19]

— О чем ты говоришь?

— Американцы собираются бомбить Осаку, все произойдет через несколько дней. Самолеты В-29[20] уже в Китае. Теперь они нашли базы на островах. Японцы проигрывают войну. Правительство знает, что никогда не сможет победить, но не признает этого. Американцы знают, что японские военные скорее пожертвуют всеми японскими мальчишками, чем признают свою неправоту. К счастью, война закончится до того, как Ноа будет мобилизован.

— Но все говорят, что дела на фронте развиваются в пользу Японии.

— Не надо верить всему, что слышишь от соседей или читаешь в газетах.

Сонджа инстинктивно оглянулась на окно и переднюю дверь. Если кто-то услышит такие предательские слова, они оба попадут в тюрьму. Она неоднократно говорила сыновьям: никогда, никогда не говорить ничего дурного о Японии или ходе войны.

— Ты не должен так говорить. У тебя могут быть проблемы…

— Здесь нас никто не слышит.

Она прикусила нижнюю губу и уставилась на него, все еще не в силах поверить в его появление. Прошло двенадцать лет. Но перед ней было то же лицо — то, которое она так сильно любила. Она любила его лицо, как любила сияние луны и холодную голубую воду моря. Хансо сидел напротив нее, и он смотрел ей в глаза, смотрел с добротой. Однако он остался сдержанным, уверенным в каждом жесте и слове. Он ни на мгновение не колебался. Он не походил ни на ее отца, ни на Исэка, ни на ее зятя или Кима. Он отличался от всех, кого она когда-либо знала.

— Сонджа, ты должна покинуть Осаку. Я пришел сюда, чтобы рассказать тебе об этом, потому что бомбы вот-вот уничтожат этот город.

Почему он не пришел раньше? Почему он держался в тени всю ее жизнь здесь? Сколько раз он видел ее, когда она его не видела?

Сонджа поняла, что гневается на Хансо, и удивилась этому.

— Они не согласятся уехать, а я…

— Ты о своем зяте? Он может быть дураком, но это не твоя проблема. Сестра согласится, если ты ей все объяснишь. Этот город построен из дерева и бумаги. Он сгорит, как большой костер, как только на него упадут первые американские бомбы. — Он помолчал. — Твои сыновья будут убиты. Ты этого хочешь? Я уже давным-давно отправил отсюда своих дочерей. Родители должны принимать на себя ответственность, ребенок не может защитить себя сам.

Тогда она поняла. Хансо беспокоился о Ноа. У него была японская жена и три дочери. Но у него не было сына.

— Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что произойдет?

— Откуда я знаю, что тебе нужна работа? Откуда я знаю, когда Ноа идет в школу, и что его учитель математики кореец, который притворяется японцем, что твой муж умер, потому что не вышел из тюрьмы вовремя, и что ты одна в этом мире? Это моя работа — знать то, чего не знают другие. Откуда ты узнала, как делать кимчи и продавать его на улице, чтобы заработать деньги? Ты знала, потому что хотела выжить. Я тоже хочу жить, а если я хочу жить, я должен знать то, чего другие не знают. Теперь я сообщаю тебе нечто очень ценное. Не потеряй эту информацию. Мир может попасть в ад, но тебе нужно защитить своих сыновей.

— Мой шурин не покинет свой дом.

Он рассмеялся.

— От дома останется кучка пепла. Японцы не дадут ему и сена за его боль.

— Соседи говорят, что война скоро закончится.

— Так и есть. Война скоро закончится, но не так, как они думают. Богатые японцы уже отправили семьи в сельскую местность. Они уже превратили свои деньги в золото. Ты не богата, но ты умна, и повторяю, вы должны уйти сегодня.

— Как мы это сделаем?

— Ким все возьмет на себя. Вы отправитесь на ферму за пределами префектуры Осака. Один человек, который выращивает сладкий картофель, у меня в долгу. У него много места, и там будет достаточно еды. Все вы должны будете работать на него, пока война не закончится, но у вас будет место для ночлега и еда. У Тамагучи-сан нет детей, он не причинит вам вреда.

— Почему ты пришел? — Сонджа заплакала.

— Сейчас не время обсуждать это. Пожалуйста, не глупи. Ресторан тоже будет разрушен, как и ваш дом. — Теперь он говорил быстро и деловито. — Это здание сделано из дерева и кирпичей. Твой шурин должен немедленно продать свой дом любому идиоту и собрать вещи. По крайней мере, он должен взять с собой документы о собственности. Вскоре люди побегут отсюда, как крысы, поэтому вы должны уйти сейчас, пока не стало слишком поздно. Американцы закончат эту глупую войну. Может быть, сегодня вечером, может быть, в течение нескольких недель. Немцы тоже проигрывают.

Сонджа сложила руки. Война продолжалась и так слишком долго. Все от нее устали. Без ресторана семья будет голодать. Их одежда износилась. Ткань, нитки и иглы невозможно достать. Как туфли Хансо могли так блестеть, если ни у кого не было крема для обуви? В последнее время проводили нелепые военные учения: в воскресенье утром бабушки и маленькие дети должны были практиковать удары копьем по врагу, используя бамбуковые колья. Им рассказывали, что американские солдаты насиловали женщин и девочек, что лучше убить себя, чем сдаться в плен таким варварам. В ресторане держали пучок бамбуковых кольев для работников и клиентов на случай высадки американцев.

— Могу ли я вернуться домой? В Пусан?

— Там нечего есть и тоже небезопасно. Женщин забирают из небольших деревень.

Сонджа выглядела озадаченной.

— Я уже говорил: никогда не слушай тех, кто говорит, что есть хорошая работа в Китае или в любой другой колонии. Эти рабочие места не существуют. Ты меня понимаешь? — Выражение его лица стало суровым.

— Моя мать в порядке?

— Она немолода, поэтому они не возьмут ее. Я постараюсь узнать.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Озабоченная сыновьями, Сонджа не уделяла достаточно внимания благополучию матери. В редких письмах Чанджин, написанных для нее каким-то школьником, она уверяла, что все в порядке, выражала больше озабоченности о Сондже и мальчиках, чем о себе. Сонджа не видела мать много лет.

— Ты можешь быть готова сегодня вечером?

— Но как мне заставить Ёсопа послушать меня? Как я смогу объяснить…

— Скажи ему, что Ким сказал вам, что надо уезжать сегодня. Он разговаривает сейчас с твоей невесткой. Скажи ему, что он получил тайные сведения от своего босса. Я могу отправить Кима поговорить с ним у вас дома.

Сонджа помолчала. Она не верила, что кто-то сможет убедить Ёсопа уйти.

— Не должно быть никаких колебаний. Мальчиков нужно защищать.

— Но сестра будет…

— И что же? Послушай меня. Забирай сыновей и уходи. Разве они для тебя не самое важное?

Она кивнула.

— Приведи всех сюда в сумерках. Ким оставит ресторан открытым. Никто не должен знать, куда вы идете. — Хансо встал и серьезно посмотрел на нее. — Оставь остальных, если понадобится.

### 7

1945 год


В тот день, когда Хансо велел Сондже увезти мальчиков из города, Ёсоп получил предложение о работе. Раньше в тот же день остановилась бисквитная фабрика, но Ёсоп узнал, что на сталелитейном заводе в Нагасаки нужен бригадир. Ему предоставляли место в бараке для мужчин, точнее, комнату и питание, но Ёсоп не мог взять с собой семью. Зарплата была почти втрое выше прежней. Когда Ёсоп пришел домой, взволнованный предложением, у Кёнхи и Сонджи появилась надежда. Рука Хансо чувствовалась во всем, но что могла поделать Сонджа?

В сумерках Ким отвез женщин и мальчиков на ферму Тамагучи. На следующее утро Ёсоп оставил свою работу на фабрике, упаковал вещи в мешок и запер дом. Он отправился в Нагасаки, размышляя, что начинает путешествие в одиночестве впервые с момента переезда из Пхеньяна в Осаку.

Прошло несколько месяцев до начала бомбежек, но как только они начались, то продолжались уже в течение всего лета. Хансо ошибся насчет времени, но оказался прав в самом важном: город обратился в пепел.

Тамагучи, пятидесятивосьмилетний фермер, который выращивал сладкий картофель, не возражал против дополнительной пары рук. Его постоянные и сезонные рабочие были давно мобилизованы, трудоспособных мужчин, чтобы заменить их, не осталось. Кто-то из бывших работников уже погиб в Маньчжурии, двое вернулись с тяжелыми ранениями, про остальных доходили скудные новости об отправке в Сингапур и на Филиппины. Каждое утро, поднимаясь с футона, Тамагучи страдал от хронических возрастных болей, однако радовался старости, избавлявшей его от участия в глупой войне. Недостаток работников причинял ущерб его ферме, особенно с учетом того, как быстро рос спрос на картофель. Тамагучи мог требовать любую, сколь угодно завышенную цену и старался выжать каждую золотую каплю из национального бедствия.

В отсутствие мужчин было почти невозможно найти женихов для двух сестер его жены, которых ему пришлось забрать из города; они оказались совершенно бесполезными девицами, ничему не обученными. Болтовней и жалобами на недомогания сестры отвлекали жену от ее трудов, и он надеялся как можно скорее от них избавиться. К счастью, родители жены уже умерли. Для сезонной работы Тамагучи нанимал пожилых мужчин и женщин в деревне, но они бесконечно ныли, как тяжело работать в жару или собирать урожай в холодную погоду.

Тамагучи никогда не приходило в голову нанять в городе корейцев, и он не раз отказывал в приюте японцам, которые искали убежища, но сказать «нет» Ко Хансо он не мог. После получения его телеграммы фермер и его жена Киоко привели в порядок сарай, чтобы он стал пригодным для жизни корейской семьи. Однако лишь через несколько дней после их прибытия Тамагучи понял, что заключил отличную сделку. Хансо прислал ему двух крепких женщин, которые умели готовить, стирать и пахать, молодого человека с плохим зрением, но способного копать землю и переносить тяжести, и двух умных мальчиков, которые быстро всему учились. Корейцы ели много, но и работали отлично и никого не беспокоили. И главное — они ни на что никогда не жаловались.

С первого дня Тамагучи поручил Ноа и Мосасу кормление трех коров, восьми свиней и тридцати кур, а также дойку коров, сбор яиц и уборку курятника. Мальчики говорили по-японски, как коренные жители, поэтому он смог посылать их на рынок помогать с продажами. Старший превосходно считал, и почерк у него был достаточно аккуратный для ведения приходо-расходных книг. Кореянки оказались прекрасными хозяйками и выносливыми работницами. Более худая была уже не слишком молода, но очень красива и хорошо говорила по-японски, так что могла объясниться с Киоко, которая поручала ей приготовление пищи, стирку и починку. Та, что пониже и поплотнее, молчаливая вдова, ухаживала за огородом и работала в поле вместе с молодым человеком. Эти двое трудились, как пара быков. Впервые за годы войны Тамагучи вздохнул с облегчением, даже его жена стала менее раздражительна.

Через четыре месяца после их прибытия в сумерках к ферме подъехал грузовик Хансо. Владелец машины вышел из грузовика, с ним была пожилая кореянка. Тамагучи поспешил навстречу. Обычно люди Хансо приезжали по вечерам, чтобы забрать продукцию для продажи в городе, но сам босс появлялся редко.

— Тамагучи-сан… — Хансо поклонился.

Старуха тоже поклонилась Тамагучи. На ней была традиционная корейская одежда, в руках узлы из ткани.

— Ко-сан, — Тамагучи поклонился, улыбаясь женщине.

Вблизи она оказалась не такой уж старой, возможно, она была моложе, чем Тамагучи. Темное лицо ее было изможденным, очевидно было, что она давно недоедает.

— Это мать Сонджи. Ким Чанджин дэсу,[21] — сказал Хансо. — Она приехала сегодня из Пусана.

— Ким-и Чанджин-сан. — Фермер медленно произносил каждый слог, понимая, что у него появился новый гость; он пригляделся в поисках сходства с молодой вдовой — что-то общее проглядывало в линии рта и челюсти, загорелые огрубевшие руки женщины вы-глядели сильными, как у мужчины. — Мать Сонджи? Добро пожаловать, добро пожаловать, — сказал он, усердно улыбаясь и размышляя, что появилась еще одна хорошая работница.

Чанджин была испугана, стояла с опущенными глазами. Ее измучили дорога и волнение.

Хансо прочистил горло.

— Как мальчики? Надеюсь, они не причиняют вам никаких проблем?

— Нет-нет, что вы. Они отличные работники! Замечательные мальчики, — Тамагучи сказал это от чистого сердца.

Он не ожидал, что мальчики будут такими способными. Не имея собственных детей, он думал, что городские дети испорчены и ленивы, как сестры его жены. Зажиточные фермеры жаловались на своих глупых сыновей, поэтому бездетные Тамагучи и его жена не очень завидовали соседям-родителям. Кроме того, Тамагучи понятия не имел о корейцах, единственным знакомым корейцем был Ко Хансо, а их отношения начались во время войны и не были обычными. Все знали, что несколько крупных ферм продавали свою продукцию на черном рынке через Ко Хансо и его людей, но никто вслух не говорил об этом. Иностранцы и якудза контролировали черный рынок, и сделки с ними могли иметь серьезные последствия. Однако работать с Ко Хансо оказалось выгодно и легко: он всегда соблюдал договоренности, щедро платил, так что фермер старался сделать для него все, что мог.

— Ко-сан, пожалуйста, проходите в дом, поговорим за чаем. Вы должны испытывать жажду. Сегодня очень жарко. — Тамагучи вошел внутрь и первым делом предложил гостю домашние тапочки.

Затененный древними высокими тополями, большой дом сохранял приятную прохладу. Свежий запах травы от новых татами усиливал ощущение комфорта. В главной комнате, облицованной кедром, жена Тамагучи, Киоко, сидела на синей подушке на возвышении и шила рубашку для мужа; ее сестры лежали на животе с перекрещенными лодыжками, перелистывая старый, много раз прочитанный журнал. Три исключительно хорошо одетые женщины выглядели неуместно в фермерском доме. Несмотря на нормирование ткани в стране, жена фермера и ее сестры не пострадали. На Киоко было элегантное хлопковое кимоно, более подходящее для жены торговца в Токио, а сестры носили франтоватые юбки и хлопковые блузки, похожие на наряды студенток колледжа из американских фильмов.

Когда сестры подняли головы, чтобы посмотреть, кто зашел в дом, их бледные красивые лица появились на свет из-под длинных прядей стильных стрижек. Война принесла Тамагучи бесценные сокровища: драгоценные каллиграфические свитки, рулоны ткани, больше кимоно, чем женщины могут износить за всю жизнь, лакированные шкафы, драгоценности, вазы, — имущество горожан, готовых продавать семейные ценности за мешок картофеля или курицу. Однако сестры жаждали вернуться в город — к новым фильмам, магазинам Кансая, электрическим огням. Они устали от войны, бесконечных зеленых полей и фермерской жизни. Они презирали запах лампового масла, животных, презирали своего шурина, который всегда говорил только о ценах на товары. Американские бомбы сожгли кинотеатры, универмаги и любимые кондитерские лавки, но блестящие образы городских удовольствий еще больше манили сестер, питали исподволь их растущее недовольство. Они каждый день жаловались своей старшей сестре, над которой когда-то смеялись из-за того, что она решила выйти замуж за дальнего сельского кузена, который теперь копил золото и собирал кимоно для их приданого.

Когда Тамагучи прочистил горло, девушки сели и попытались продемонстрировать интерес к гостям. Они кивнули Хансо и уставились на грязный подол кореянки. Чанджин глубоко поклонилась трем женщинам и осталась стоять у двери, не ожидая, что ее пригласят, чего и не случилось. С того места, где она стояла, Чанджин могла видеть часть согнутой спины женщины, работающей на кухне, но не похоже, что это была Сонджа.

Хансо тоже заметил женщину на кухне и спросил жену Тамагучи:

— Это Сонджа-сан на кухне?

Киоко снова поклонилась ему. Кореец казался ей слишком самоуверенным, но она признавала, что он нужен ее мужу, особенно теперь.

— Ко-сан, добро пожаловать. Приятно видеть тебя, — сказала Киоко, поднимаясь со своего места, и строго глянула на сестер, чтобы те встали и поклонились гостю. — Женщина на кухне — это Кёнхи-сан. Сонджа-сан работает в поле. Пожалуйста, садитесь. Сейчас принесем вам что-нибудь, чтобы утолить жажду.

Она повернулась к Уме-чан, младшей из двух сестер, и та пошла к кухне, чтобы принести холодный улун.[22]

Хансо кивнул, стараясь не проявлять раздражения. Он ожидал, что Сонджа будет работать, но ему не приходило в голову, что ее отправят работать в поле наравне с мужчинами. Киоко почувствовала его неудовольствие.

— Конечно, вы хотите видеть свою дочь, госпожа. Тако-тян, пожалуйста, проводи нашу гостью к ее дочери.

Тако, средняя из трех сестер, подчинилась: Киоко способна была молча создать невыносимую обстановку для провинившейся. Хансо сказал Чанджин на корейском, чтобы она следовала за девушкой, та отведет ее к Сондже. Когда Тако надела обувь в фойе, она поморщилась от кислого запаха старой женщины, усилившегося за два дня путешествия. Грязная, подумала она. Тако быстро пошла вперед, сохраняя максимально возможную дистанцию между ними.

После того как Киоко налил чай, который Уме принесла с кухни, женщины покинули комнату. Фермер спросил Хансо о военных новостях.

— Это не может продолжаться долго. Япония проиграет войну. Это вопрос времени, — сказал Хансо без сожаления или радости. — Лучше остановить безумие раньше, чем позже, чтобы не погибало еще больше хороших мальчиков, не правда ли?

— Да-да, все так, — тихо отозвался Тамагучи.

Конечно, он хотел, чтобы Япония выиграла, и, несомненно, Хансо понимал, что у фермера не было интереса в скором окончании войны. Говорили о выработке авиационного топлива из ферментированного картофеля — если бы это произошло, и даже если бы правительство заплатило совсем немного или даже ничего, фермер рассчитывал, что цены на черном рынке взлетят еще выше. Одного-двух урожаев хватило бы, чтобы купить два огромных участка земли по соседству, хозяева которых состарились и потеряли интерес к работе. Владеть всем югом региона было мечтой деда Тамагучи и его собственной целью.

Хансо прервал мечты фермера.

— Ну и как мои постояльцы?

Тамагучи одобрительно кивнул.

— Они очень помогают. Я бы не хотел так загружать их работой, но, как вы знаете, мне не хватает мужчин…

— Они знали, что надо будет работать, — кивнул Хансо, понимая, что фермер думает в первую очередь о своей выгоде, но все нормально, пока Сонджа и ее семья не подвергаются жестокому обращению.

— Вы останетесь с нами сегодня? — спросил Тамагучи. — Слишком поздно для обратной дороги, и вы должны поужинать с нами. Кёнхи-сан исключительно хорошо готовит.

Тако не пришлось далеко провожать старую женщину. Когда Чанджин заметила дочь, склонившуюся посреди огромного поля, она подхватила длинную юбку и побежала как можно быстрее. Сонджа, услышав шаги, подняла голову. К ней бежала крошечная женщина в небеленом ханбоке, и Сонджа уронила мотыгу. Маленькие плечи, седой узелок волос, короткая широкая блузка… Мама? Как это возможно? Сонджа растоптала картофель на пути, чтобы скорее добраться до нее.

— О, дитя мое. Моя девочка. О, дитя мое.

Сонджа обнимала мать так крепко, что могла ощутить остроту и хрупкость косточек Чанджин, почти не прикрытых плотью. Ее мать стала совсем невесомой.

Хансо быстро поужинал и пошел в сарай. Он хотел просто посидеть там, чтобы никто не суетился вокруг него. Он предпочел бы и есть с Сонджей и ее семьей, но не хотел обидеть Тамагучи. За ужином он думал только о мальчике. В сарае он понял, что Кёнхи сделала два ужина: японский для семьи Тамагучи и корейский для своих. В сарае корейцы ужинали за низким, покрытом клеенкой столом, который Ким сам устроил для них. Когда вошел Хансо, все подняли глаза.

Вечером животные вели себя спокойнее, но не молчали. Корейцы были размещены в задней части сарая, а животные ближе к выходу, рядом со стогом сена. Ким построил деревянную перегородку, и он с мальчиками спал с одной стороны, а женщины с другой. Чанджин, которая сидела на земле между внуками, встала и поклонилась Хансо. По дороге на ферму она много раз благодарила его, и теперь, воссоединившись с семьей, продолжала повторять благодарность, держась за внуков, которые выглядели смущенными.

Кёнхи все еще была в кухне фермы, мыла посуду после ужина. Когда она закончит с этим, подготовит гостевую комнату для Хансо. Ким ушел в пристройку за сараем, которую приспособили для мытья: он грел воду для всех. Кёнхи и Ким усердно занимались делами, чтобы Сонджа могла спокойно поговорить с матерью. Никто не знал, почему Хансо потрудился привезти Чанджин из Кореи. Пока мать вытирала слезы, Сонджа наблюдала за Хансо.

Хансо сел на кипу сена напротив мальчиков.

— Вы хорошо поужинали? Вы сыты? — спросил Хансо на простом корейском языке.

Мальчики удивились, что Хансо так хорошо говорит по-корейски. Они думали, что человек, который привез бабушку, японец, потому что он был хорошо одет, а Тамагучи-сан относился к нему с подчеркнутым уважением.

— Ты Ноа, — сказал Хансо, внимательно глядя на лицо мальчика. — Тебе двенадцать лет.

— Да, господин, — ответил Ноа, разглядывая мужчину в прекрасной одежде и красивых кожаных ботинках, который выглядел как судья или важный человек из фильма.

— Тебе нравится на ферме?

— Да, господин.

— А мне почти шесть лет, — перебил его Мосасу, который всегда так делал, стоило старшему брату заговорить. — Мы едим здесь много риса. Я могу съесть целые чашки риса. Тамагучи-сан сказал, что мне нужно хорошо питаться, чтобы расти. Он сказал мне есть не картофель, а рис! Вам нравится рис, господин? — спросил мальчику Хансо. — У нас с Ноа сегодня будет ванна. В Осаке мы не могли часто принимать ванну, потому что не было топлива для горячей воды. Мне нравится купаться. На ферме лучше, чем в городе. А вам нравятся ванны? Вода такая горячая, и кончики пальцев становятся морщинистыми, как у старика. — Мосасу широко открыл глаза. — А лицо не морщится, потому что я молодой.

Хансо рассмеялся. У младшего ребенка отсутствовала формальная вежливость Ноа. Он вел себя очень свободно.

— Я рад, что вы хорошо питаетесь. Это радует. Тамагучи-сан сказал, что вы, ребята, отличные работники.

— Спасибо, господин, — сказал Мосасу, желая задать побольше вопросов, но остановился, когда мужчина обратился к его брату.

— Каковы твои обязанности, Ноа?

— Мы чистим стойла, кормим животных и заботимся о курах. Я также веду записи для Тамагучи-сан, когда мы ходим на рынок.

— Ты скучаешь по школе?

Ноа не ответил. Он скучал по математике и японской каллиграфии. Ему не хватало тишины и сосредоточенности той работы — тогда никто не беспокоил его, пока он делал домашнее задание. На ферме никогда не находилось времени на чтение, и у него не было собственных книг.

— Мне сказали, что ты очень хороший ученик.

— В прошлом году школы было не много.

Занятия часто отменяли. В отличие от других мальчиков, Ноа не любил тренировки штыковых атак и бессмысленные упражнения на случай воздушного налета. Хотя он скучал по дяде Ёсопу, на ферме ему казалось лучше, чем в городе, потому что здесь он чувствовал себя в безопасности. Здесь не было слышно самолетов, и питались они обильно и вкусно. Они ели яйца каждый день и пили свежее молоко. Он крепко спал и просыпался, чувствуя себя хорошо.

— Когда война закончится, ты вернешься в школу? — спросил Хансо.

Ноа кивнул.

Сонджа задумалась, как они будут справляться. После войны она планировала вернуться в Йондо, но ее мать сказала, что там ничего не осталось. Правительство повысило налоги на пансионы, и владелец продал здание японской семье. Девочки-служанки уехали на фабрику в Маньчжурии, и с тех пор от них не было новостей. Когда Хансо нашел Чанджин, она служила экономкой у японского торговца в Пусане и спала в складском помещении.

Хансо вытащил из кармана пиджака два комикса.

— Вот.

Ноа принял книги вежливо, обеими руками, как учила его мать. Текст был на корейском.

— Спасибо, господин.

— Ты читаешь по-корейски?

— Нет, господин.

— Ты можешь научиться, — сказал Хансо.

— Тетя Кёнхи может нам прочитать, — сказал Мосасу. — Дяди Ёсопа здесь нет, но когда мы увидим его в следующий раз, мы можем его удивить.

— Вы, мальчики, должны научиться читать по-корейски. Однажды вы сможете вернуться на родину, — сказал Хансо.

— Да, господин, — сказал Ноа.

Он представлял себе Корею мирным местом, где все будет хорошо. Его отец сказал, что Пхеньян, где он вырос, был красивым городом, а Йондо, родной город его матери, — безмятежным островом с обильной рыбой в сине-зеленых водах.

— Откуда вы, сэр? — спросил Ноа.

— Из Чеджу. Это недалеко от Пусана, откуда родом твоя мать. Это вулканический остров. Там есть апельсины. Люди из Чеджу являются потомками богов. — Он подмигнул. — Однажды я отвезу тебя туда.

— Я не хочу жить в Корее, — воскликнул Мосасу. — Я хочу остаться здесь, на ферме.

Сонджа погладила Мосасу по спине.

— Мама, мы должны жить на ферме всегда. Дядя Ёсоп ведь тоже скоро приедет, верно? — спросил Мосасу.

Вошла Кёнхи, и Мосасу побежал к ней с комиксами.

— Ты можешь прочитать это для меня?

Кёнхи кивнула, и Мосасу отвел ее к стопке сложенных футонов, которые они использовали в качестве стульев.

— Ноа, иди к нам, я почитаю вам.

Ноа быстро поклонился Хансо и присоединился к Кёнхи и Мосасу. Чанджин последовала за Ноа, оставив Сонджу за столом. Когда та хотела встать, Хансо жестом попросил ее остаться на месте. Он выглядел серьезным.

— Подожди, я хочу знать, как дела у тебя.

— Я в порядке, спасибо. — Ее голос дрогнул. — Спасибо, что привез мою мать.

— Ты спрашивала, нет ли новостей о ней, и я подумал, что лучше ей будет перебраться сюда. В Японии плохо, но в Корее сейчас гораздо хуже. Когда война закончится, ситуация наладится, но пока она стабилизируется, может пройти немало времени.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда американцы одержат победу, мы не знаем, что сделают японцы. Они выведут войска из Кореи, но кто будет управлять там? Что станет с корейцами, которые поддерживали японцев? Будет немало крови и смуты. Тебе нужно думать о сыновьях, а им — держаться подальше от этой заварушки.

— А что ты будешь делать? — спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я позабочусь о себе и своих людях. Ты же не думаешь, что я доверю свою жизнь кучке политиков? Им ни до кого нет дела.

Сонджа подумала, что, вероятно, он прав, но может ли она доверять ему? Она начала подниматься, но Хансо покачал головой.

— Так трудно говорить со мной? Сядь, пожалуйста.

Сонджа села.

— Я должна заботиться о своих сыновьях. Ты должен это понимать.

Мальчики впились взглядами в страницы комиксов. Кёнхи читала с чувством, и даже Чанджин смеялась вместе с детьми. Они были поглощены комиксом, а их лица казались более мягкими и спокойными, чем обычно.

— Я помогу вам, — сказал Хансо. — Не нужно беспокоиться о деньгах или…

— Ты уже помог нам, потому что у меня не было выбора. Когда война закончится, я сама позабочусь о них. Я заработаю…

— Когда война закончится, я смогу найти вам дом и дать деньги на мальчиков. Они должны ходить в школу, а не убирать навоз за коровами. Твоя мать и невестка тоже могут поселиться с вами. Я найду хорошую работу для твоего шурина.

— Я не могу объяснить все это своей семье, — сказала Сонджа.

Чего он хочет? Конечно, он не мог больше желать ее. Она — вдова двадцати девяти лет с двумя маленькими детьми, которых надо кормить и воспитывать. Сонджа не могла представить себе, что какой-то мужчина может захотеть ее. Она и прежде не отличалась красотой. Простая женщина с плоским лицом, неровной кожей, на которой от солнца появились первые морщины. Ее тело было сильным и плотным, более массивным, чем в юности. Иногда она чувствовала себя здоровым сельскохозяйственным животным, которое однажды станет бесполезным. И до этого дня важно убедиться, что ее мальчики будут в порядке, когда она уйдет.

— И что бы сказали об этом твои дочери? — спросила она шепотом.

— Моя семья не имеет к этому никакого отношения.

— Я понимаю. — Сонджа сглотнула, ее язык был сухим. — Я благодарна за эту возможность — работать и находиться в безопасности. Но когда война закончится, я получу другую работу и смогу обеспечить мальчиков и мою мать.

### 8

Война закончилась быстрее, чем Хансо предсказал, но даже он не мог представить себе, какой будет последняя бомбардировка.[23] Бункер защитил Ёсопа от худшего, но когда он наконец вышел на улицу, горящая стена от соседнего деревянного сарая опалила его справа, охватив оранжево-синим пламенем. Кто-то потушил огонь, и люди Хансо нашли его в жалкой больнице в Нагасаки.

Звездным вечером Хансо привез Ёсопа на ферму Тамагучи в кузове американского армейского грузовика. Мосасу первым увидел машину и бросился к загону со свиньями, чтобы достать бамбуковые копья. Семья стояла у полуоткрытой двери сарая, наблюдая за грузовиком.

— Вот, — выдохнул Мосасу, раздавая грохочущие полые копья матери, бабушке, брату и тете, удерживая два оставшихся. Ким Чанго в это время принимал ванну.

Мосасу громко прошептал брату:

— Надо вызвать господина Кима. Отдай ему это оружие. — Он подал Ноа копье для Кима.

Дырявый свитер Ноа свисал свободно над многократно залатанными брюками. Он был слишком велик для него.

— Война окончена, — твердо заявил Ноа. — Наверное, это люди господина Хансо. Положи это, пока сам себе не навредил.

Грузовик остановился, и два корейца, работавшие на Хансо, вытащили носилки с Ёсопом. Кёнхи опустила копье, позволив ему упасть на мягкую землю, и положила руку на плечо Мосасу, чтобы успокоить его. Хансо вышел из кабины грузовика, а водитель, рыжий американский солдат, держался позади. Мосасу уставился на солдата. У водителя была светлая веснушчатая кожа и бледные желтовато-рыжие волосы, напоминавшие огонь. Хансо явно не опасался его. Вернувшись из Осаки, Хару-сан, глава местной ассоциации жителей, который обычно распределял пайки, предупредил детей, что американцы убивают всех без разбора, поэтому при виде любого американского солдата надо бежать и прятаться. Когда водитель заметил, что Мосасу смотрит на него, он помахал ему, показывая в улыбке ровные белые зубы.

Кёнхи медленно подошла к носилкам. При виде ожогов Ёсопа она зажала рот обеими руками. Несмотря на ужасающие новости о бомбежках, она верила, что Ёсоп жив, что он не умрет вот так — неизвестно где и как. Она постоянно молилась о нем, и теперь он был дома. Она опустилась на колени и поклонилась. Все молчали, пока она не поднялась. Хансо кивнул изящной красивой женщине, которая плакала, и передал ей большой пакет, завернутый в бумагу, там был запас бинтов и ожоговой мази из Америки.

— Там вы найдете лекарство. Смешайте маленькую ложку порошка с водой или молоком и давайте ему на ночь, чтобы он мог спать.

— Что это? — спросила Кёнхи.

Сонджа стояла рядом со своей невесткой и ничего не говорила.

— Ему это нужно. Против боли, но нехорошо принимать это средство слишком долго, потому что оно вызывает привыкание. Обязательно меняйте повязки. Перед тем, как использовать бинты, проварите их в кипятке. Ему понадобится мазь. Сможете все это делать?

— Спасибо за все, что вы сделали для нас, — сказала Кёнхи Хансо, который лишь покачал головой и ничего не ответил.

Он оставил их, чтобы поговорить с фермером. Ким, который к тому времени вернулся, закончив омовение, последовал за Хансо. Женщины и мальчики проводили мужчин с носилками внутрь сарая и показали, где положить Ёсопа. Кёнхи перенесла поближе к нему свою постель.

Через некоторое время Хансо и его люди уехали, не попрощавшись. Фермер не жаловался на появление еще одного корейца, потому что остальные исправно трудились. Тамагучи чувствовал, что скоро наступит время, когда они попросят у него денег на дорогу и уйдут, и он стремился использовать их как можно эффективнее. Даже если он сможет заменить всех корейцев японскими ветеранами, ему нужно сохранить связи с Хансо. Так что, если тот привез еще одного корейца, пусть остается.

Грузовик регулярно посещал ферму, но Хансо не появлялся неделями. Ёсоп страдал. Он потерял слух на правом ухе. Лекарственный порошок закончился, а Ёсопу было ненамного лучше. По вечерам он кричал, как ребенок. В течение дня он пытался помогать на ферме, ремонтировать инструменты или брался сортировать картофель, но боль была слишком сильна и мешала ему работать. Время от времени Тамагучи из жалости давал алкоголь, который помогал Ёсопу забыться. Однако когда Кёнхи начала просить об этом каждый день, он сказал ей, что не может помочь, не потому, что он был скупым человеком, а потому что опасался, что гость превратится в пьяницу.

Через месяц Хансо вернулся. Солнце стояло высоко, и рабочие только что пришли с поля на обед. В холодном сарае Ёсоп был один. Услышав шаги, он поднял голову, а затем снова опустил ее на соломенную подушку. Хансо поставил два ящика, а затем сел на толстую доску, которая использовалась в качестве скамьи. Несмотря на элегантный костюм и лакированные кожаные туфли, Хансо в сарае чувствовал себя непринужденно, не обращая внимания на запахи от животных и сквозняк.

Ёсоп сказал:

— Вы отец мальчика, не так ли?

Хансо изучил лицо, покрытое рубцами. Правое ухо Ёсопа представляло собой бесформенный красный кусок мяса.

— Вы поэтому все это делаете? — спросил Ёсоп.

— Ноа — мой сын, — ответил Хансо.

— Мой брат дал ребенку имя. Мальчик ничего другого не должен знать.

— Я тоже могу дать ему имя.

— У него есть имя.

Ёсоп нахмурился, самое маленькое движение причиняло ему боль. Ноа говорил с интонациями Исэка, так же ел аккуратно пережевывая пищу. Он во всем подражал Исэку. В свободное время Ноа доставал свои старые школьные тетради и упражнялся, хотя никто не говорил ему это делать. Ёсоп никогда бы не поверил, что этот якудза — биологический отец Ноа, если бы не поразительное сходство. Со временем сам Ноа заметит это. Ёсоп не упоминал об этом в разговорах с Кёнхи, но даже если бы она догадалась об истине, она вряд ли стала говорить о своих подозрениях мужу, не желая навредить Сондже, которая стала для нее родной сестрой.

— У вас нет сына, — догадался Ёсоп.

— Ваш брат был добр, он помог Сондже, но я бы позаботился о ней и моем сыне.

— Она, должно быть, не хотела этого.

— Я предлагал позаботиться о ней, но она не хотела быть моей женой в Корее, потому что у меня есть японская жена в Осаке.

Лежа на спине, Ёсоп уставился на крышу сарая. Неровные полосы света падали сквозь щели в крыше. Клубы пыли стояли в лучах. До ожогов он никогда не замечал таких мелочей, и никогда прежде ни к кому не испытывал такой ненависти. Ёсоп ненавидел этого человека: его дорогую одежду, его роскошные ботинки, его уверенность, его дьявольскую неуязвимость. Он ненавидел его за то, что тот был здоров. У него не было права требовать ребенка, которого так любил его покойный брат.

Хансо видел гнев Ёсопа.

— Она хотела, чтобы я ушел, поэтому сначала я ушел, но планировал вернуться. А потом она исчезла. Оказалось, что вышла замуж. За вашего брата.

Ёсоп не знал, во что верить. Исэк не желал обсуждать происхождение Ноа.

— Вы должны оставить Ноа в покое. У него есть семья.

Хансо скрестил руки на груди и улыбнулся, прежде чем заговорить.

— Сукин сын, я заплатил за жизнь каждого из вас. Без меня вы все были бы мертвы.

Ёсоп немного передвинулся и содрогнулся от боли.

— Сонджа сказала? — спросил Хансо.

— Достаточно посмотреть на лицо мальчика. Но я отлично знаю, что вы не какой-то там святой. Я знаю, что вы из себя представляете…

Хансо громко рассмеялся, он не испытывал уважения к прямолинейности Ёсопа.

— Мы скоро вернемся домой, — сказал Ёсоп, закрывая глаза.

— Пхеньян контролируется русскими, а американцы стоят в Пусане. К кому из них вы хотите вернуться?

— Это не навсегда, — сказал Ёсоп.

— Там голод.

— Я покончил с Японией.

— И как вы вернетесь в Пхеньян или Пусан? Вы даже не в состоянии пройти по ферме.

— Компания должна мне заработную плату. Когда я буду здоров, я вернусь в Нагасаки, чтобы получить мои деньги.

— Когда вы в последний раз читали газету? — Хансо вытащил из одного из принесенных им ящиков пачку корейских и японских газет и положил ее рядом с Ёсопом.

Тот взглянул на газеты, но не взял их.

— Вы не получите денег, — медленно проговорил Хансо, как будто обращался к капризному ребенку. — Компания никогда не заплатит вам. Нет записей о вашей работе, и вы ничего не сможете доказать. Правительство хочет, чтобы бедные корейцы уехали, но не даст вам денег на проезд.

— Что вы имеете в виду? Откуда вы это знаете? — спросил Ёсоп.

— Просто знаю. Я знаю Японию, — сказал Хансо, пожав плечами.

Он прожил среди японцев всю свою взрослую жизнь. Его тесть был самым влиятельным японским ростовщиком в Кансай. Хансо мог со всей уверенностью сказать: когда японцы не хотели решать проблему, никто и ничто не мог заставить их это сделать. В этом смысле они были так же упрямы, как корейцы.

— Вы знаете, как трудно получить деньги от японцев? Если они не хотят платить вам, они никогда не заплатят.

Ёсоп почувствовал сильный жар.

— Каждый день, вместо каждого судна, которое отправляется в Корею, заполненное идиотами, желающими вернуться домой, прибывают два судна с беженцами, которым нечего есть. И они будут работать за кусок хлеба. Женщины готовы стать шлюхами, чтобы накормить детей. Вы живете мечтой о доме, которого больше нет.

— Мои родители там.

— Нет. Их больше нет.

Ёсоп повернулся, чтобы посмотреть в глаза Хансо.

— Почему, по-вашему, я привез только мать Сонджи? Вы действительно думаете, что я не попытался найти ваших родителей?

— Вы не знаете, что с ними случилось, — сказал Ёсоп; ни он, ни Кёнхи не получали вестей от них уже больше года.

— Они были расстреляны. Все землевладельцы, которые были достаточно глупы, чтобы остаться на Севере, были расстреляны коммунистами.

Ёсоп заплакал и закрыл глаза.

Сказанное было ложью, но Хансо не видел в этом беды. Если родители этих людей еще не были мертвы, значит, голодали и находились в опасности, скорая их смерть была неизбежной. Им повезло, если их сразу расстреляли, условия на оккупированном коммунистами Севере были ужасными. Нет, он не знал наверняка, живы родители Ёсопа и Кёнхи или нет, и да, он мог бы узнать, если бы захотел рисковать своими людьми, но он не видел в этом смысла. Отыскать мать Сонджи удалось легко — на это ушла всего пара дней. С его точки зрения, для Ёсопа и Кёнхи потерять родителей было разумнее, иначе они из какого-то нелепого чувства долга вернулись бы в Корею вместе с Сонджей и мальчиками. Нет, они должны остаться в Японии. Хансо не позволит сыну уехать в Пхеньян.

Хансо вынул из ящика большую бутылку крепкой соджу.[24] Он открыл ее, передал Ёсопу, затем вышел из сарая, чтобы поговорить с Тамагучи о платеже.

Закончив работу, Сонджа обнаружила, что Хансо ждет ее. Он сидел один в дальнем конце сарая, на большом расстоянии от мальчиков, которые читали. Ёсоп крепко спал. Кёнхи и Чанджин были в большом доме, а Ким грузил мешки с картофелем в холодное хранилище. Хансо первым приветствовал ее взмахом руки. Сонджа остановилась напротив него.

— Тамагучи сказал мне, что хотел бы усыновить твоих сыновей, — сказал Хансо тихо.

— Как это?

— Я сказал ему, что ты никогда не согласишься. Он предложил взять только одного из них. Бедняга! Не волнуйся, он не сможет их забрать.

— Скоро мы поедем в Пхеньян, — сказала она.

— Нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Там все мертвы. Родители Кёнхи. Родственники Ёсопа. Все, кто владел землей. Так случается, когда правительства меняются.

Сонджа села.

— Да, это печально, но ничего не поделать, — добавил Хансо.

Сонджа была прагматичной женщиной, но даже она считала, что Хансо слишком жесток.

— Ты должна думать про обучение Ноа. Я привез ему книги для подготовки к вступительным экзаменам в колледж.

— Но…

— Вы не можете вернуться домой. Вам придется ждать, пока ситуация не стабилизируется.

— У моих мальчиков нет здесь будущего. Если мы теперь не можем вернуться домой, мы сделаем это, когда станет безопаснее. — Ее голос дрогнул, но внутренняя решимость была сильна.

Хансо помолчал.

— Что бы вы ни решили делать позже, время идет, и Ноа должен учиться в университете. Ему двенадцать.

Сонджа думала о школе для Ноа, но не знала, как она будет платить за учебу. У них не хватало денег даже для возвращения домой. Ёсоп и женщины много раз обсуждали это.

— Ноа должен учиться, пока он в этой стране. Корея будет в хаосе еще долго. Кроме того, он отличный ученик, он прекрасно знает японский. Когда он поедет домой, у него будет диплом хорошего японского университета. Сейчас все богатые корейцы отправляют своих детей учиться за границу. Если Ноа поступит в университет, я заплачу за его учебу. И я заплачу за Мосасу…

— Нет, — воскликнула она. — Нет!

Он решил не спорить с ней, потому что она была упрямой. Он знал это. Хансо указал на ящики.

— Я привез мясо и сушеную рыбу. Там еще консервированные фрукты и шоколад из Америки. Я привез то же самое для семьи Тамагучи, так что вам не нужно делиться с ними. Еще там есть ткань. Думаю, всем вам нужна новая одежда. Там ножницы, нитки и иглы, — добавил он, гордясь собой.

Сонджа не знала, что ей теперь делать. Она не хотела быть неблагодарной. Ей было стыдно за свою жизнь, за бессилие.

— Я привез несколько газет. Попросите кого-нибудь прочитать их вам. Вы сами поймете, что не можете сейчас вернуться в Корею. Там вы погубите мальчиков.

Сонджа нахмурилась.

— Ты заставил меня приехать сюда, и теперь пытаешься заставить меня остаться в Японии. Ты говоришь, что так лучше для мальчиков…

— Я привел их на ферму. И я не ошибся.

— Я тебе не доверяю.

— Ты пытаешься причинить мне боль, Сонджа. Это не имеет никакого смысла. — Он покачал головой. — Твой муж хотел, чтобы мальчики ходили в школу. Я хочу того же, Сонджа. Ты и я… мы хорошие друзья, — спокойно сказал он. — Мы всегда будем друзьями. И у нас всегда будет Ноа. — Он подождал, не скажет ли она что-нибудь, но ее лицо оставалось непроницаемым. — И твой зять знает. О Ноа. Это не я сказал ему, он сам понял.

Сонджа закрыла рот руками.

— Тебе не нужно волноваться. Все будет отлично. Если вы хотите вернуться назад в Осаку, Ким все устроит. Отказ от моей помощи эгоистичен. Ты должна дать своим сыновьям шанс. И для этого я тебе нужен.

Прежде чем она успела ответить, в сарай вошел Ким.

— Босс, — сказал он. — Рад видеть вас. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить?

Хансо отказался, и Сонджа поняла, что ничего ему не предложила.

— Итак, ты готов вернуться в Осаку? — спросил Хансо, глядя на Кима.

— Да, — улыбнулся тот.

— Мальчики, — сказал Хансо громко, — как вам книги?

Ким жестом позвал их, и мальчики побежали к нему.

— Ноа, ты хочешь вернуться в школу? — спросил Хансо.

— Да, господин. Но…

— Если ты хочешь в школу, вам нужно вернуться в Осаку.

— А как же ферма? И Корея? — спросил Ноа.

— Некоторое время вы не сможете вернуться в Корею, но пока ваша голова не должна пустовать, — улыбнулся Хансо. — Что ты думаешь об экзаменационных книгах, которые я вам привез? Они сложны?

— Да, господин, но я хочу их изучить. Мне нужен словарь.

— Я достану его для тебя, — гордо сказал Хансо. — Учитесь, и я отправлю вас в школу. Важно, чтобы старые корейцы поддерживали молодых. Иначе как мы построим великую нацию?

Ноа просиял, и Сонджа ничего не могла возразить.

— Но я хочу остаться на ферме, — прервал его Мосасу. — Это несправедливо. Я не хочу возвращаться в школу. Я ненавижу школу.

Хансо и Ким рассмеялись.

Ноа потянул Мосасу к себе и поклонился. Они направились в другую часть сарая. Когда они были достаточно далеко от взрослых, Мосасу сказал Ноа:

— Тамагучи-сан говорит, что мы можем остаться здесь навсегда. Он сказал, что мы можем стать его сыновьями.

— Мосасу, мы не можем жить в этом амбаре.

— Мне нравятся куры. Они не клюют меня, даже когда я забираю яйца. В сарае приятно спать.

— Заговоришь по-другому, когда станешь старше, — сказал Ноа, взвешивая на руках толстые тома экзаменационных книг. — Аппа хотел, чтобы мы пошли в университет и стали образованными людьми.

— Я ненавижу книги, — сказал Мосасу, нахмурившись.

— А я люблю их. Я могу читать книги весь день и больше ничего не делать. Аппа тоже любил читать.

Мосасу пихнул Ноа в бок, и тот рассмеялся.

— Брат, каким был аппа? — Мосасу сел и серьезно посмотрел на Ноа.

— Высоким. И с такой же светлой кожей, как у тебя. Он носил очки, как я. Он очень хорошо учился и читал книги. Ему нравилось учиться. Он был счастлив, когда читал, он сам мне так сказал. — Ноа мечтательно улыбнулся.

— Как и ты, — сказал Мосасу. — Но не как я. Ну, мне нравится манга.

— Это не настоящее чтение.

Мосасу пожал плечами.

— Аппа дразнил дядю Ёсопа и мог заставить его рассмеяться. Аппа научил меня писать и помнить наизусть таблицу умножения. Я первым в классе ее выучил.

— Он был богат?

— Нет. Пасторы не бывают богатыми.

— Я хочу быть богатым, — заявил Мосасу. — Я хочу иметь большой грузовик и водителя.

— Я думал, ты хочешь жить в сарае, — сказал Ноа, улыбаясь, — и собирать куриные яйца каждое утро.

— Я бы предпочел иметь грузовик, как у господина Хансо.

— Я предпочел бы стать образованным человеком, как аппа.

— Я хочу заработать много денег, чтобы мама и тетя Кёнхи больше не должны были работать.

### 9

Осака, 1949


После того как семья вернулась в Осаку, Хансо поручил Киму работу по сбору денег с владельцев магазинов на рынке Цурухаси. В обмен на эти сборы компания Хансо предоставляла им защиту и поддержку. Естественно, никто не хотел отдавать даже эти незначительные суммы, однако выбора не было. В редких случаях, когда кто-то отчаянно жаловался на бедность или отказывался платить, Хансо отправлял в лавку других людей, а не вежливого Кима.

Все, кто работал на Хансо, как японцы, так и корейцы, понимали, что являются частью большой системы, и прилагали особые усилия, чтобы не привлекать к себе внимания. За исключением сильной близорукости, Ким был безупречен: приятные манеры, скромность, добросовестность и исполнительность. Он служил чистой оберткой для грязного дела.

Субботним вечером, только что собрав платежи за неделю — более шестидесяти пакетов наличных, каждый из которых помечен названием лавки или именем владельца, — Ким добрался до припаркованного на улице седана Хансо. Ким поклонился боссу, который вышел из машины, распорядившись, чтобы водитель забрал его позже.

— Давай выпьем, — сказал Хансо, похлопав Кима по спине.

Они прошли в сторону рынка. Вдоль дороги люди постоянно кланялись Хансо, и он отвечал им кивками. Потом он остановился.

— Я отведу тебя в новое заведение. Красивые девушки. Тебе нужно это после долгой жизни в сарае.

Ким рассмеялся от удивления. Обычно босс не обсуждал подобные темы.

— Тебе нравится замужняя женщина, — сказал Хансо. — Я знаю.

Ким не нашелся, что ответить.

— Невестка Сонджи, — сказал Хансо, глядя прямо перед собой и решительно продвигаясь по узкой улочке. — Она по-прежнему красива. Ее муж больше не может удовлетворять ее. Он стал много пить, не так ли?

Ким снял очки и протер платком толстые линзы. Он любил Ёсопа и чувствовал перед ним определенную вину. Ёсоп много пил, но он не был плохим человеком. Соседи все еще восхищались им. Когда Ёсоп чувствовал себя достаточно хорошо, он помогал мальчикам со школьными заданиями и учил их корейскому языку. Иногда он чинил машины на фабриках, но не мог работать регулярно.

— Как дела дома? — спросил Хансо.

— Я никогда не жил так хорошо. — Ким говорил правду. — Еда вкусная. Дом очень чистый.

— Женщинам нужен работающий мужчина, способный заботиться о них. Но я беспокоюсь, что ты слишком привязался к замужней.

— Босс, я все чаще думаю о возвращении домой. Не в Тэгу, а на Север.

— Снова? Нет, даже слышать не хочу. Меня не волнует твоя дружба с местными социалистами, но не вздумай поверить в это конское дерьмо о возвращении на родину. Впрочем, южное правительство Миньдан не лучше. Либо тебя убьют на Севере, либо ты будешь голодать на Юге. И там все ненавидят корейцев, которые жили в Японии. Я знаю, о чем говорю. Если ты уедешь туда, я больше не буду помогать тебе. Никогда.

— Но лидер Ким Ир Сен боролся против японского империализма…

— Я знаю его людей. Некоторые из них действительно верят в то, что говорят, но большинство просто пытается регулярно получать деньги. Те, которые выбрались оттуда и живут здесь, не хотят туда возвращаться.

— Но разве вы не думаете, что мы должны что-то сделать для нашей страны? Эти иностранцы режут нацию…

Хансо положил руку на плечи Кима и посмотрел ему прямо в лицо.

— У тебя давным-давно не было девушки. — Хансо улыбнулся, а затем снова посмотрел серьезно. — Слушай, я знаю лидеров и северного правительства, и Миньдана, — фыркнул он, — я их знаю очень-очень хорошо…

— Но Миньдан — просто марионетка американского…

Хансо улыбнулся Киму, удивленный искренностью молодого человека.

— Как долго ты работаешь на меня?

— Мне было двенадцать или тринадцать лет, когда вы дали мне работу.

— Сколько раз я говорил с тобой о политике?

Ким попытался вспомнить.

— Никогда. Я никогда об этом не говорил. Я предприниматель. И я хочу, чтобы ты был бизнесменом. Каждый раз, когда ты идешь на встречи социалистов, я хочу, чтобы ты задумался о себе, о своих интересах, какими бы они ни были. Все эти люди — как японцы, так и корейцы — они плевать на всех хотели. Не существует никакого благородного лидера нации или организации. Я защищаю тебя, потому что ты на меня работаешь. Если ты станешь действовать по-дурацки и вопреки моим интересам, я не смогу защитить тебя. Что касается этих корейских групп, не забывай: это всего лишь люди, и, как любые люди, они ненамного умнее свиней. А мы едим свиней. Ты жил на ферме этого Тамагучи, во время войны продававшего сладкий картофель за неприлично высокую цену голодным японцам. Он нарушал законы военного времени, а я помогал ему, потому что он хотел денег, и я тоже. Вероятно, он считает себя приличным, респектабельным японцем и даже гордым националистом. Но суть в том, что он отвратительный японец, но умный бизнесмен. Я плохой кореец, и я совсем не японец. Но я очень хорошо делаю деньги. Эта страна развалится, если все будут верить в самурайское дерьмо. Императору тоже на всех наплевать. Поэтому я не собираюсь посещать собрания или присоединяться к неким группам, и тебе не советую. Запомни главное: коммунисты не заботятся о тебе. Они ни о ком не заботятся. Ты сошел с ума, если считаешь, что они заботятся о Корее.

— Иногда мне так хочется снова увидеть свой дом, — тихо сказал Ким.

— Для таких людей, как мы, дома не существует. — Хансо достал сигарету, и Ким поспешил зажечь ее.

Ким не был дома более двадцати лет. Его мать умерла, когда он был малышом, а отец — крестьянин-арендатор — вскоре последовал за ней. Старшая сестра делала для него все, что могла, но потом вышла замуж и через недолгое время умерла, оставив его побираться. Ким хотел отправиться на Север и участвовать в объединении страны, но еще он хотел посетить Тэгу и привести в порядок могилы родителей и совершить по ним правильный поминальный обряд, ведь сейчас он мог это себе позволить.

Хансо курил не спеша.

— Думаешь, мне здесь нравится? Нет, совсем нет. Но здесь я знаю, чего ожидать. Ты не хочешь быть бедным, Чанго, ты много работал, у тебя достаточно еды и денег, а потому тебя начали одолевать идеи — это нормально. Патриотизм — всего лишь идея, равно как капитализм или коммунизм. Но идеи заставляют людей забывать о своих собственных интересах. И эти люди у власти, они будут эксплуатировать тех, кто слишком верит в идеи. Ты не можешь исправить Корею. Даже сотня таких, как ты или я, не сможет. Японцы ушли из Кореи, теперь Россия, Китай и Америка сражаются между собой за нашу паршивую маленькую страну. Ты думаешь, что способен на равных сразиться с ними? Забудь о Корее. Сосредоточься на том, что ты можешь иметь. Ты хочешь жениться на этой женщине? Хорошо. Тогда либо избавься от мужа, либо ожидай, пока он умрет. Это реально.

— Она не собирается его покидать.

— Он неудачник.

— Неправда, — серьезно сказал Ким. — И она не такая женщина, чтобы просто…

Он больше не мог об этом говорить. Неправильно желать, чтобы человек умер. Он верил во многие идеи, в том числе в идею о том, что жена должна быть верна своему мужу. Если Кёнхи оставит сломленного мужа, разве будет она достойна его преданности?

В конце улицы Хансо остановился перед простым баром.

— Ты хочешь девушку сейчас, или ты хочешь вернуться в дом и мечтать о чужой жене?

Ким уставился на ручку двери, затем открыл ее, позволив боссу войти первым, прежде чем последовать за ним.

Новый дом был размером на два татами[25] больше, чем старый, и представлял собой прочное сооружение из черепицы, дерева и кирпича. Как и предсказывал Хансо, бомбардировки разрушили прежние здания. Перед отъездом из Осаки Кёнхи зашила свои юридические документы в подкладке добротного пальто, и, когда пришло время, адвокат Хансо помог добиться от муниципальных властей признания имущественных прав Ёсопа. Благодаря подаркам Тамагучи, полученным перед уходом с фермы, Ёсоп и Кёнхи купили пустой участок рядом с их прежним домом. Хансо помог и с постройкой. И снова Ёсоп не признался никому из соседей, что был владельцем дома — всегда разумнее казаться беднее, чем ты есть. Снаружи строение было почти идентично всем остальным в районе Икайно. Семья согласилась, что Ким должен жить с ними, и когда Ёсоп предложил ему это, тот не отказался. Женщины оклеили стены качественной бумагой и купили хорошее, толстое стекло для маленьких окон. Они потратили немного больше на отличную ткань, чтобы сделать теплые одеяла и напольные подушки, и купили низкий корейский обеденный стол для еды и для занятий мальчиков.

Хотя снаружи дом выглядел не более чем вместительной хижиной, внутри он был исключительно чистым и хорошо обустроенным, с оборудованной кухней, на которой хватало места для хранения продовольственных тележек. Рядом находилась пристройка, в которую можно было попасть через кухонную дверь. Чанджин, Сонджа и мальчики спали в средней комнате, которая днем была общим помещением; Ёсоп и Кёнхи спали в большой комнате при кухне, а Ким — в крошечной передней комнате, две стены которой состояли из дверных проемов. Все семь человек — три поколения семьи и один друг — дружно жили в этом доме. По местным меркам, их жилье было почти роскошным.

Поздно вечером, когда Ким наконец вернулся домой из бара, все уже спали. Хансо заплатил за корейскую девушку, исключительно привлекательную, и Ким отправился с ней в заднюю комнату. После этого он хотел пойти в баню, но те, что возле дома, были закрыты на ночь. Он вымылся, как мог, в туалете при баре, но все еще чувствовал во рту восковой аромат розовой губной помады. Девушка была молода, не старше двадцати, и в свободное от клиентов время работала официанткой в баре. Война и американская оккупация ожесточили ее, как и других девушек, она была красивой, ей приходилось принимать многих мужчин. В баре ее называли американским именем Джина.

В одной из задних комнат, предназначенных для обслуживания клиентов, Джина закрыла дверь и сразу же сняла платье с цветочным орнаментом. На ней не было нижнего белья. Тело ее было длинным и тонким, с молодой округлой и высокой грудью, которая не нуждалась в бюстгальтере, и тощими ногами вечно голодной крестьянки. Она села к нему на колени, мягко и плавно, затем привела его член в твердое состояние и осторожно помогла ему лечь на матрас, застеленный тканью цвета бычьей крови. Она раздела его, уверенно протерла теплым влажным полотенцем, затем накрашенными губами надела ему презерватив. Назвала его «папочкой» и спросила, не хочет ли он войти в нее сейчас, и он кивнул, пораженный ее мастерством — одновременно чарующим и профессиональным. Она мягко подтолкнула его и вскарабкалась на его бедра, одним движением втянув его в себя. Она поцеловала его в лоб и волосы, позволив ему спрятать лицо между ее грудей, пока они трахались. Он не знал, притворяется ли она, но казалось, что ей самой нравилось то, что она делала, в отличие от других шлюх, которые притворялись девственными и неопытными. Не было ложного протеста, и Ким был сильно возбужден и почти сразу кончил. Она немного полежала в его объятиях, а затем встала, чтобы подать ему полотенце. На прощание она назвала его своим красивым братом и попросила вернуться к ней поскорее, потому что Джина будет думать о его угре. Ким хотел бы остаться с ней на всю ночь и повторить, но Хансо ждал его в баре, поэтому Ким пообещал вернуться.

Дома в его комнате кто-то уже расстелил постель. Ким лег на чистое накрахмаленное хлопчатобумажное белье, воображая, как тонкие пальцы Кёнхи разглаживали простыни, на которых он отдыхал, и, как обычно, он представлял, как занимается с ней любовью. Замужнюю женщину не может шокировать секс, подумал он, но может ли она наслаждаться им так, как демонстрировала ему Джина? И что бы он подумал о ней, если бы это было так? В сарае он всегда засыпал раньше женщин и был благодарен за это, потому что не мог вынести мысль о том, как Ёсоп ложится на нее. К счастью, он никогда не слышал подобных звуков, и в этом доме тоже. Он был уверен, что Ёсоп больше не спал с женой, и это знание позволяло ему любить ее и не испытывать ненависти к ее мужу. Хансо заметил его чувства, потому что Ким не умел их скрывать, он не мог глаз отвести от ее нежного лица, ее изящных плавных движений. Он думал, что если он не сможет быть с ней, то умрет. Как это — быть с ней каждую ночь? Когда они работали в ресторане, когда он оставался наедине с ней на ферме, порой его охватывало безумие, ему стоило огромного труда не прикоснуться к ней, не выразить свое желание. Она никогда не изменит мужу, не предаст его. И не потому, что любила Ёсопа, она любила еще и своего бога — Йесу Куристо, который не позволял своим последователям заниматься сексом вне брака.

Ким закрыл глаза, желая, чтобы она отодвинула тонкий бумажный экран, служивший дверью между их комнатами. Вот она сбрасывает платье, как это сделала шлюха, и ее губы касаются его тела. Он сжимает ее и входит в нее. Он любил ее и желал себе смерти, потому что в это мгновение его жизнь была совершенной. Ким мог представить себе ее маленькую грудь, белый живот и ноги, тень ее лобка. Он снова тяжело вздохнул и тихо рассмеялся, думая, что сегодня он как юноша, потому что мог бы делать это снова и снова, и никогда ему не будет достаточно. Хансо был неправ, полагая, что смазливая шлюха отвлечет его от Кёнхи. Он хотел ее сейчас больше, гораздо больше, чем когда-либо. Он попробовал сегодня нечто сладкое и прохладное, и теперь хотел этого без меры, чтобы глубоко погрузиться в наслаждение.

Ким потер себя и заснул, не сняв очки.

Утром он встал раньше всех и ушел без завтрака. Вечером, возвращаясь домой, он заметил узкую спину женщины, толкавшей кондитерскую тележку по улице. Он ускорил шаг, чтобы догнать ее.

— Позвольте.

— О, привет. — Кёнхи облегченно вздохнула и улыбнулась. — Мы беспокоились о вас сегодня утром. Мы не видели вас ни вчера вечером, ни утром. Вы успели поесть?

— Я в порядке. Вам не нужно беспокоиться обо мне. — Он заметил, что стопка пакетов, используемых для упаковки конфет, исчезла. — У вас нет пакетов. Дела сегодня шли хорошо?

Она кивнула, снова улыбаясь.

— Я все продала, но цена на черный сахар опять поднялась. Может быть, я смогу приготовить желе. Для него требуется меньше сахара. Нужно поискать новые рецепты. — Кёнхи остановилась и стерла пот со лба тыльной стороной ладони.

Ким взялся за ручку тележки.

— Сонджа уже дома? — спросил он.

Кёнхи кивнула, но слегка нахмурилась.

— Что случилось, сестра?

— Я надеюсь, что сегодня не будет ссоры. Мой муж в последнее время так труден для всех. Кроме того, он…

Она не захотела завершить фразу.

Здоровье Ёсопа стремительно ухудшалось. Его все раздражало, и когда он сердился, он больше не мог сдерживаться. Из-за частичной глухоты он почти кричал, чего никогда не бывало до войны.

— Речь идет о школе мальчиков. Вы знаете.

Ким кивнул. Ёсоп настаивал на том, что мальчики должны пойти в корейскую школу по соседству, потому что семья должна готовиться к возвращению. Мальчикам приходилось изучать корейский язык. Хансо настаивал на японской школе. Сонджа ничего не могла решить, но все понимали, что время для возвращения совершенно неподходящее.

Дорога к дому была пуста. Когда солнце садилось, сумерки окрашивали все в приглушенный серо-розовый свет.

— Приятно, когда так тихо, — сказала она.

— Да. — Ким крепче сжал ручку тележки.

Несколько прядей выбились из ее прически, и Кёнхи заправила их за уши. Даже в конце долгого рабочего дня она выглядела такой чистой и яркой.

— Прошлым вечером он снова раскричался о школах. Мой муж хочет всем только хорошего. Но он так сильно страдает. Ноа хочет пойти в японскую школу. Он хочет поступить в университет Васеда. Вы можете себе представить? Такой важный университет! — Она улыбнулась, гордясь великой мечтой мальчика. — А Мосасу вообще не хочет в школу. — Она рассмеялась. — Конечно, неясно, когда мы сможем вернуться в Корею, но мальчики должны научиться читать и писать. Разве не так? — Кёнхи почувствовала, что плачет, но не могла объяснить, почему.

Из кармана пальто Ким вынул платок, которым протирал очки, и отдал ей.

— Мы мало что можем контролировать в этой жизни, — сказал он.

Она кивнула.

— Вы хотите поехать домой, в Корею?

Не глядя на него, она сказала:

— Я не могу поверить, что мои родители мертвы. В моих снах они живы. Я бы так хотела снова увидеть их.

— Но вы не можете вернуться. Это опасно. Когда все наладится…

— Как вы думаете, это скоро случится?

— Ну, вы знаете, какие мы.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Корейцы. Мы упрямы. Каждый думает, что он умнее других. И каждый готов бороться до конца за то, что считает правильным. — По сути, он повторил то, о чем говорил ему Хансо, потому что Хансо был прав, особенно когда дело доходило до худшего в людях — уж в этом он разбирался.

— Значит, вы не коммунист? — спросила она.

— Что?

— Вы ходите на эти политические встречи. Я думала, если вы поедете туда, возможно, они не так уж плохи. И они против японского правительства, и они хотят воссоединить страну, не так ли? Я имею в виду, разве не американцы пытались разделить страну? Я слышу на рынке страшные вещи, но не могу понять, чему верить. Мой муж говорит, что коммунисты — плохая партия, что это они застрелили наших родителей. Знаете, мой отец всем улыбался. Он старался все делать правильно.

Кёнхи не могла понять, почему ее родители были убиты. Ее отец был третьим сыном, его доля в семейных владениях была очень маленькой. Неужели коммунисты убили всех землевладельцев? Даже незначительных? И Ким — он ведь хороший человек и много знает о мире…

Ким оперся на тележку и внимательно посмотрел на нее, желая успокоить. Он знал, что она ждет от него совета, и это заставляло его чувствовать себя важной персоной.

— Есть ли разные коммунисты? — спросила она.

— Я думаю, да. Я не знаю, являюсь ли я коммунистом. Я против того, чтобы японцы снова захватили Корею, и я не хочу, чтобы русские и китайцы контролировали Корею. Или американцы. Интересно, почему Корею нельзя оставить саму по себе?

— Но вы только что сказали: мы спорим и ссоримся. Я полагаю, что это похоже на перепалку деревенских старух, злые сплетни сельских жителей друг о друге. Если они хотят восстановить мир, надо забыть обо всех остальных и вспомнить, что они когда-то были друзьями.

— Я думаю, нам надо поставить вас во главе государства, — сказал он, подталкивая тележку дальше к дому.

Он был счастлив находиться рядом с Кёнхи, хотя бы недолго, но это заставляло его желать большего. Он ходил на политические встречи, чтобы выбраться из дома, потому что иногда быть рядом с ней становилось просто невыносимо. Он жил в ее доме, потому что ему нужно было видеть ее каждый день. Он любил ее.

«Это никогда не изменится», — подумал он.

Они были уже в нескольких шагах от дома, шли медленно и говорили о пустяках. Так будет длиться вечно. И он будет страдать от любви к ней.

### 10

Осака, январь 1953 года


Сонджа встала среди ночи, чтобы сделать конфеты на продажу. Когда Чанджин заметила, что ее дочери нет в постели, она тоже пошла на кухню.

— Ты совсем не спишь, — сказала Чанджин. — Ты заболеешь, если не будешь спать.

— Мама, я в порядке. Вернись в постель.

— Я старая. Мне не нужно столько спать, — сказала Чанджин, надевая фартук.

Сонджа пыталась заработать дополнительные деньги для оплаты учебы Ноа. С первой попытки он не выдержал экзамены в университет Васеда, ему не хватило нескольких баллов, но он верил, что сможет добиться успеха в следующий раз, если позанимается математикой с учителем. Плата за частные уроки была непомерной. Женщины пытались заработать больше, а Ноа пришлось отказаться от работы счетовода, чтобы учиться полный день, но справляться с расходами на дом и медицинские счета Ёсопа стало совсем сложно. Каждую неделю Ким платил им за свою комнату и еду. Он попытался внести свой вклад в оплату учебы Ноа, но Ёсоп запретил женщинам принимать от него деньги свыше установленной суммы. И Ёсоп не хотел, чтобы Сонджа брала хоть какие-то деньги от Хансо на обучение Ноа.

— Ты спала всю прошлую ночь? — спросила Чанджин.

Сонджа кивнула, положив чистую ткань поверх больших кусочков черного сахара, чтобы приглушить звук ударов пестика в ступке. Чанджин выглядела измученной. Через три года ей должно было исполниться шестьдесят. В юности она думала, что может работать больше, чем кто-либо, но теперь все изменилось. В последнее время Чанджин чувствовала постоянную усталость и раздражение. Старение должно делать человека более терпеливым, но она только чаще сердилась. Иногда, если клиент жаловался на небольшой размер порций, она с трудом удерживалась от резкого ответа. В последнее время ее сильно огорчало постоянное молчание дочери. Чанджин хотела просто взять и встряхнуть ее.

Кухня была самой теплой комнатой в доме, а электрические лампы давали устойчивый свет. Две голые лампочки, висевшие на простых электрических шнурах, отбрасывали резкие тени на бумажные стены, напоминая две тыквы на стеблях.

— Я все еще думаю о наших девочках, — сказала Чанджин.

— Тукхи и Пукхи? Они нашли работу в Китае?

— Я не должна была отпускать их с этой гладко говорящей женщиной из Сеула. Но девочки были в восторге от поездки в Маньчжурию и возможности зарабатывать деньги. Они обещали вернуться, когда соберут достаточно, чтобы купить пансион. Они были хорошими девочками.

Сонджа кивнула, вспоминая их. Оккупация и война изменили все. Люди, прежде искренние и добродушные, стали осторожными и жесткими. Невинность осталась уделом лишь самых маленьких детей.

— На рынке я слышала, что девочки, которые согласились поехать на работу на фабрики, оказались где-то в другом месте, и им приходилось делать ужасные вещи с японскими солдатами. — Чанджин сделала паузу. — Как ты думаешь, это может быть правдой?

Сонджа слышала те же истории, и Хансо предупреждал ее насчет корейских рекрутеров, работавших на японскую армию, ложно обещая хорошие места, но она не хотела, чтобы ее мать беспокоилась еще больше. Сонджа растирала сахар в тонкую пудру.

— А что, если девочек забрали именно для этого? — спросила Чанджин.

— Мама, мы не знаем, — прошептала Сонджа.

Она развела огонь в печи и наполнила кастрюлю сахаром и водой.

— Вот это и случилось. Я просто чувствую, — вздохнула Чанджин. — Твой отец… как бы он расстроился, что мы потеряли пансион. И теперь война в Корее. Мы еще не можем вернуться, иначе Ноа и Мосасу заберут в армию. Да?

Сонджа кивнула. Она не позволит сыновьям стать солдатами. Чанджин вздрогнула. Прохладный ветерок, просачивающийся сквозь кухонное окно, беспокоил ее сухую коричневую кожу, и она заткнула щель на подоконнике полотенцем. Чанджин плотнее запахнула потрепанный хлопковый жилет, надетый прямо на ночную рубашку. Она взялась растирать сахар для следующей партии, пока Сонджа следила за пузырящимся на огне сиропом. Сонджа помешивала смесь, а сахар медленно карамелизовался. Пусан казался таким далеким; Йонгдо, их маленький скалистый остров, остался свежим и солнечным воспоминанием, хотя она не была там добрые двадцать лет. Когда Исэк пытался объяснить ей, что такое рай, она представляла себе родной городок и его ясную мерцающую красоту. Даже луна и звезды в Корее в ее воображении выглядели иначе, чем холодные ночные светила Японии. И сколько бы ни говорили о том, какие скверные вещи творились дома, Сонджа не могла соотнести это с миром, где отец так хорошо заботился о ней, где было зеленое стеклянное море, плодоносящий сад с арбузами, салатом и тыквами и рынок, на котором никогда не заканчивалось что-нибудь вкусное.

В новостях из дома говорилось только про ужасы: холера, голод, солдаты, которые забирали на службу юношей и даже мальчиков. Так что их скудная жизнь в Осаке казалась роскошным и безмятежным существованием. По крайней мере, они были вместе и могли надеяться на лучшее. Война в Корее дала толчок к оживлению бизнеса в Японии, и рабочих мест стало больше. Американцы присылали помощь, поэтому женщины были в состоянии найти сахар и пшеницу. Хотя Ёсоп запретил Сондже брать деньги у Хансо, Ким знал, в каких дефицитных ингредиентах нуждались женщины, а они не задавали ему вопросов, откуда он все это брал, и не обсуждали с Ёсопом. Как только сладкая масса остыла на металлическом листе, женщины быстро стали резать ее на аккуратные квадратики.

— Тукхи обычно дразнила меня, что я слишком небрежно режу лук, — сказала Сонджа с улыбкой. — И она смеялась, что я так медленно мою кастрюли из-под риса. Когда я мыла полы, она говорила: «Всегда используй две тряпки. Сначала надо подмести пол, затем протереть чистой тряпкой, а потом еще раз — свежей!» Тукхи была самой чистоплотной на свете.

Сказав это, Сонджа вспомнила круглое простое лицо Тукхи, которое становилось торжественно-серьезным, когда она давала советы. Сонджа не часто молилась, но, вспоминая девочек, она горячо молилась, чтобы их не отдали солдатам. Исэк пытался объяснить ей, почему некоторые страдали больше других. Но почему Господь ее пощадил, а их нет? Почему она здесь, на кухне с матерью, а многие голодают дома? Исэк говорил, что у Бога есть план, и Сонджа верила ему, и это теперь давало ей небольшое утешение, когда она думала о девочках. Они были невинными и наивными, и совсем юными.

— Эти девочки потеряли мать, потом отца. Я должна была сделать для них больше. Попытаться выдать их замуж, но откуда взять денег? Женщина всегда страдает. Мы должны страдать.

Сонджа подумала, что ее мать права, и девочек наверняка обманули. Теперь они, скорее всего, уже мертвы. Она положила руку на плечо матери. Волосы Чанджин поседели, днем она собирала их в старомодный узелок у основания шеи. Но сейчас пегая скудная коса матери свисала на спину. Годы работы на открытом воздухе состарили ее смуглое овальное лицо и проложили глубокие морщины на лбу и вокруг рта. Сколько она себя помнила, ее мать первой вставала и последней ложилась; даже когда девочки работали с ними, мать брала на себя самые тяжелые дела. Она говорила мало, но Сонджа никогда не знала, что она скажет.

— Мама, помнишь, как мы копали картошку вместе с папой? Такой отличный картофель. Белый, крупный, его запекали в золе. С тех пор я не ела такого хорошего картофеля…

Чанджин улыбнулась, вспомнив счастливые времена. Ее дочь не забыла Хуни, который был для нее прекрасным отцом. Так много детей умерло, но у них оставалась Сонджа. Она все еще была у нее.

— По крайней мере, мальчики в безопасности. — Чанджин сделала паузу. — Может быть, поэтому мы здесь. — Ее лицо просветлело. — Знаешь, Мосасу такой смешной. Вчера он сказал мне, что хочет жить в Америке и носить костюм и шляпу, как в кино. Он сказал, что хочет пять сыновей!

Сонджа засмеялась, потому что это звучало так типично для Мосасу.

— Америка? А что ты ему сказала?

— Я сказала ему, что все в порядке, пусть навещает меня со своими пятью сыновьями!

На кухне пахло карамелью, женщины проворно трудились, пока солнечный свет не заполнил дом.

Школа была сплошным страданием. Мосасу исполнилось тринадцать, и он был высоким для своего возраста, с широкими плечами, мускулистым. Он был крупнее, чем некоторые из его учителей. Несмотря на все усилия Ноа, он не мог достаточно хорошо читать и писать, поэтому Мосасу оказался в классе, где учились десятилетние дети. Мосасу говорил по-японски так же хорошо, как его сверстники. В арифметике он шел в ногу с классом, но писать и читать по-японски не получалось. Учителя называли его корейским дураком, и Мосасу ждал лишь того часа, когда покончит с этим адом. Ноа окончил среднюю школу и все время, когда не работал, готовился к вступительным экзаменам в университет. Он никогда не покидал дом без учебника и одного из англоязычных романов, которые он покупал у книготорговца. Шесть дней в неделю Ноа работал на Ходжи-сан, веселого японца, который владел большей частью домов по соседству. Ходили слухи, что Ходжи-сан был отчасти корейцем, но никто не упоминал вслух о столь постыдном обстоятельстве. Возможно, что этот порочащий слух пустил какой-то несчастный арендатор, но Ходжи-сан, похоже, не беспокоился об этом. Ноа вел приходо-расходные книги, писал письма от его имени в муниципальные офисы на прекрасном японском. Несмотря на улыбки и шутки, Ходжи-сан был безжалостен, когда дело доходило до сбора денег за аренду. Платил он Ноа очень мало, но тот не жаловался.

Он мог бы заработать больше денег у корейцев в патинко-бизнесе — где стояли популярные игровые автоматы «патинко»,[26] или в ресторанах якинику,[27] где подавали блюда-гриль, но Ноа этого не хотел. Он хотел работать в японском офисе, за столом. Как почти все японские владельцы бизнеса, Ходжи-сан обычно не нанимал корейцев, но его племянник был учителем средней школы и рекомендовал Ноа как блестящего ученика. Вечерами Ноа помогал Мосасу со школьными заданиями, но оба знали, что это бессмысленно, поскольку Мосасу даже не пытался запомнить иероглифы-кандзи. Его многострадальный наставник Ноа сосредоточился на том, чтобы научить брата базовому слоговому письму. Ноа проявлял необычайное терпение. Он знал, что иероглифы становились камнем преткновения для большинства корейских учеников; но не хотел, чтобы Мосасу исключили из школы за неуспеваемость. Он даже просил дядю Ёсопа и мать не ругать брата за плохие оценки на экзаменах. Он хотел доказать им, что Мосасу усердный работник и имеет свои таланты. Если бы не старания Ноа, Мосасу давно делал бы то, чем занимались другие корейские мальчики: собирал металлолом за деньги или, что еще хуже, попадал в полицию за мелкие преступления.

После занятий с Мосасу Ноа изучал английский язык с помощью словаря и учебника грамматики. Мосасу, который больше интересовался английским, чем японским или корейским, с неожиданной готовностью помогал старшему брату, исполняя роль проверяющего при зубрежке английских слов и выражений.

В местной школе, где оказался Мосасу, в его классе было еще четыре корейца, но все они пользовались японскими именами и не желали упоминать о своем происхождении. Мосасу знал, кто они, потому что они жили по соседству. Им было по десять лет, Мосасу держался подальше от них, испытывая презрение и жалость. Мосасу тоже полагалось имя-транскрипция Мосасу Боку, эквивалент Мосасу или Моисея Пэка, но он редко использовал свою японскую фамилию-цумей, Бандо, стоявшую в школьных и гражданских документах. Корейское имя с явным происхождением из западной религии указывало на его связь с презираемым районом, но он не собирался отрицать этого. Пока он был мал, каждый день японские мальчики постарше говорили Мосасу: «Возвращайся в Корею, вонючий ублюдок». Если их было много, Мосасу не обращал внимания, но если его дразнили один или два придурка, он наносил удары, пока не видел, как у обидчиков пошла кровь.

Мосасу знал, что он становится одним из «плохих корейцев». Офицеры полиции часто арестовывали корейцев за кражу или домашнее пивоварение. Ноа говорил, что некоторые корейцы нарушали закон, а из-за них обвиняли всех. Ноа считал, что корейцы должны добиваться успеха благодаря усердной работе. А Мосасу просто готов был врезать каждому, кто оскорбил его. Японцы не хотели, чтобы корейцы жили рядом с ними, они считали их чем-то вроде свиней. Так что делать, черт возьми? Если другие десятилетние дети считали его глупым, это даже хорошо. Если они думали, что он жесток, еще лучше. Вы думаете, что я животное, тогда я буду животным и стану причинять вам боль, так говорил себе Мосасу. Он не собирался быть хорошим корейцем. Какой в этом смысл?

Весной, за несколько месяцев до окончания войны в Корее, в классе появился новый мальчик из Киото, одиннадцати или двенадцати лет. Харуки Тотояма явно происходил из бедной семьи — об этом говорили его потрепанная форма и жалкая обувь. Он был жилистым и близоруким, с маленьким, треугольным личиком. И все бы ничего, но кто-то сказал, что он живет на пограничной улице между корейским кварталом и районом японской бедноты. Пошли слухи, что Харуки полукровка, хотя это было неправдой. Затем выяснилось, что у Харуки есть младший брат с огромной тыквообразной головой идиота. Отца у Харуки не было, и не потому, что тот погиб на войне — нет, он бросил жену при виде новорожденного младшего сына. В отличие от Мосасу, Харуки очень хотел стать своим и тяжело переживал, что никто с ним не общался. Он надеялся, что новая школа может отличаться от старой, в Киото, но испытал разочарование.

Через месяц Мосасу случайно встретил его в уборной.

— Почему ты пытаешься стать таким, как они? — спросил Мосасу.

— Какой у меня выбор? — ответил Харуки.

— Послать их подальше и жить своей жизнью.

— И какая жизнь у тебя? — спросил Харуки: он не хотел быть грубым, просто хотел узнать, есть ли альтернатива.

— Слушай, если люди тебя не любят, это не всегда твоя вина. Так говорит мой брат.

— У тебя есть брат?

— Да. Он работает на Ходжи-сан.

— Это такой молодой парень в очках? — спросил Харуки — он знал Ходжи-сан, тот был их домовладельцем.

Мосасу кивнул, улыбаясь. Он гордился Ноа, которого все уважали.

— Мне лучше вернуться в класс, — сказал Харуки. — У меня будут проблемы, если я опоздаю.

— Ты щенок, — сказал Мосасу. — Ты действительно готов наложить в штаны, если учитель покричит на тебя пару минут? Да Кара-сенсей — еще больший щенок, чем ты.

Харуки сглотнул.

— Если хочешь, можешь сесть со мной во время перерыва, — сказал Мосасу.

— Правда? — просиял Харуки.

Мосасу кивнул. И даже когда они выросли, ни один из них не забыл, как они стали друзьями.

### 11

Октябрь 1955 года


Мосасу прикрепил фотографию борца Рикидозан на внутренней стороне крышки сундука, где хранил самые ценные вещи: любимые комиксы-манга, старинные монеты и очки отца. В отличие от корейского борца, Мосасу не слишком любил поединки на близкой дистанции. Рикидозан был известен своим знаменитым ударом карате, и у Мосасу была цель научиться такому. Дрался он много: когда его обзывали, когда оскорбляли его друга Харуки, когда нападали на его мать или бабушку, торговавших сладостями у станции Цурухаси. Сонджа привыкла к жалобам и визитам учителей, консультантов и рассерженных родителей других мальчиков. Она боялась, что вот-вот столкнется с более серьезными проблемами. После каждого инцидента Ёсоп и Ноа говорили с Мосасу, и на некоторое время драки прекращались. Но потом он снова не выдерживал и бил очередного обидчика.

По природе Мосасу, которому исполнилось уже шестнадцать лет, не был жестоким. Однако он сломал носы нескольким мальчикам и подбил много глаз. Теперь только упрямый дурак или новый хулиган, незнакомый с ситуацией в школе, решались задевать Мосасу. Даже учителя уважали силу и характер мальчика, и все знали, что он не нападает без повода и старается держаться в стороне. Чтобы удержать его от неприятностей, Сонджа брала его после школы торговать. Кёнхи оставалась дома с Ёсопом, и Ноа поддержал идею, чтобы Мосасу помогал маме и бабушке. Когда семья наберет денег на покупку лавки, Мосасу сможет управлять ею. Но Мосасу это было неинтересно. Он считал конфеты женской работой, и хотя уважал женщин, но не собирался посвящать свою жизнь торговле сластями. Но пока он не возражал против помощи родным.

Как-то раз поздней осенью, когда торговля шла вяло и женщины на рынке болтал и друг с другом, Мосасу извинился и пошел прогуляться. Он хотел взглянуть на Шияки, девушку, которая продавала носки. Она была восемнадцатилетней японской сиротой, родители которой погибли во время войны. Она жила и работала с бабушкой и дедушкой, им принадлежал крупный магазин чулок и носков. Миниатюрная Шияки любила флиртовать. Она поддразнивала Мосасу, потому что была на два года старше, но все же считала его самым красивым. Она жалела, что он кореец, потому что бабушка и дедушка выгнали бы ее за роман с таким парнем. Они оба знали это и не планировали ничего серьезного, но ведь от разговора нет никакого вреда.

Когда бабушка и дедушка Шияки отправлялись домой днем и оставляли ее одну в магазине, Мосасу и другие молодые люди приходили поболтать с ней. Шияки бросила школу несколько лет назад, потому что ненавидела заносчивых девиц, которые там задавали тон. Кроме того, бабушка и дедушка не видели смысла в ее обучении. Они уже договорились о ее браке со вторым сыном мастера по изготовлению татами, которого Шияки находила ужасно скучным. Несмотря на интерес к мальчикам, она была очень невинна и даже наивна. Она знала, что унаследует магазин, выйдет замуж, и этого было достаточно. А пока она просто развлекалась.

Когда Мосасу постучал в дверную раму и вручил ей знаменитые печенья тайяки[28] его бабушки, еще теплые, Шияки улыбнулась и облизнулась, глядя на сладких рыбок с начинкой.

— Ойши! Ойши! Мо-сан, большое спасибо, — сказала она. — Красивый молодой человек, который умеет делать сласти. Как прекрасно!

Мосасу улыбнулся. Она выглядела очаровательно. Он знал, что она любит кокетничать с парнями, но ни с кем не встречается. У нее была симпатичная фигура и ягодная губная помада, которая делала ее маленький рот восхитительным.

— Как дела? — спросил он.

— Неплохо. Дед говорит, что дела идут хорошо.

— Торговка сандалом смотрит на нас, — сказал Мосасу — он уже знал, что та женщина была подругой бабушки Шияки.

— Старая летучая мышь. Ненавижу ее. Она снова наговорит на меня бабушке, но мне все равно.

— У тебя не будет проблем из-за разговора?

— Нет. У меня будут проблемы, если я продолжу поедать твои сласти.

— Хорошо, тогда я не буду их приносить.

— Ну уж нет! — Шияки рассмеялась и с детской радостью откусила большой кусок печенья.

Они оба подняли глаза, когда молодой человек, одетый как офисный работник, остановился перед магазином. Шияки указала на пустой стул в углу магазина, и Мосасу сел и занялся газетой.

— Чем я могу вам помочь, господин? — спросила Шияки, которая уже видела сегодня этого мужчину, но в присутствии бабушки и дедушки. — Вы хотели снова посмотреть те черные носки?

— Ты помнишь меня? — взволнованно сказал он.

— Конечно. Вы были здесь утром.

— Замечательно. Мне нравится это. Я рад, что вернулся.

Мосасу поднял взгляд от газеты, потом снова опустил глаза.

— Сколько пар вы хотите?

— А сколько у вас есть?

— По крайней мере, двадцать пар вашего размера, — сказала она. — Один человек купил сразу десять пар, а какая-то женщина купила две коробки для своего сына, который уезжал в университет.

— Я возьму две, но, может, больше, если вы наденете их на меня.

Мосасу сложил газету и пристально взглянул на мужчину, который, похоже, не обратил внимания на его раздражение.

— Тогда я принесу вам две пары, — сказала Шияки.

— Как тебя зовут?

— Шияки.

— У меня есть двоюродный брат с таким именем. Ты очень красивая. У тебя есть парень?

Шияки промолчала.

— Нет? Я думаю, тогда ты должна стать моей девушкой. — Мужчина положил деньги ей в руку и задержал ее в своей.

Шияки улыбнулась ему. Она сделала вид, что не понимает. Мосасу почувствовал укол ревности, но она не обращала на него внимания. Она сменила позу, подчеркнув форму груди. В бане женщины постарше всегда смотрели на ее высокую округлую грудь и говорили, что ей повезло. Мужчина посмотрел точно туда, куда направила его взгляд Шияки, и сказал:

— Прекрасно. Когда я могу забрать тебя сегодня вечером? Я куплю тебе якитори.[29]

— Нет, — сказала она, положив деньги в кассу. — Вы слишком старый для меня.

— Ты меня дразнишь.

— Вы не мой тип, — спокойно ответила Шияки.

— Ты слишком молода, чтобы иметь свой тип. Я хорошо зарабатываю и умею славно трахаться. — Мужчина притянул ее к себе и сжал. — Хорошие сиськи. Закрывай магазин. Поехали сейчас.

Мосасу молча встал со стула и подошел к мужчине. Он ударил его в челюсть со всей силы. Тот упал, из разбитого рта потекла кровь. По боли в костяшках Мосасу понял, что выбил несколько зубов.

— Вы должны взять носки и уйти, — сказал он.

Мужчина смотрел на кровь на синей рубашке и брюках, словно она принадлежала кому-то другому.

— Я вызову полицию, — сказал он.

— Идите, вызывайте полицию, — сказала Шияки, отчаянно махая рукой торговке сандалом, которая уже мчалась на выручку.

— Мо-сан, иди, — сказала она. — Уходи быстрее. Я сама всем займусь.

Мосасу быстро пошел к кондитерскому прилавку.

Полиция обнаружила его в мгновение ока. Мосасу едва успел сообщить матери и бабушке, что случилось с Шияки. Полицейский подтвердил эту историю.

— Твой сын ударил джентльмена, который покупал носки. Он должен дать объяснения. Девушка сказала, что клиент грубо приставал к ней и твой сын ее защитил, но пострадавший отрицает это, — сказал офицер.

Горо-сан, владелец патинко-салона, который направлялся к себе в офис после обеда, бросился к ним, когда увидел полицейского.

— Привет, офицер. — Горо-сан подмигнул Сондже. — Все в порядке?

— Мосасу защищал юную леди, которая работает в магазине носков, от мужчины, который схватил ее. Мосасу ударил его в лицо, — спокойно сказала Сонджа.

Она подняла голову и отказалась извиняться из-за боязни признать вину сына. Сердце ее колотилось так сильно, что она думала, что окружающие могут услышать удары.

— Он пытался помочь девушке.

Чанджин твердо кивнула и похлопала по спине Мосасу.

— Защитник?! — сказал Горо, смеясь. — Правильно, офицер?

— Ну, так говорит девушка в магазине, и Ватанабе-сан, которая торговала напротив, подтверждает ее слова. Пострадавший отрицает это, но я уже слышал от некоторых других торговцев, что он часто беспокоит молодых девушек, которые здесь работают. — Полицейский пожал плечами. — Тем не менее, похоже, у него челюсть сломана, два нижних зуба выбиты. Я хотел предупредить молодого человека, что он не может просто так бить людей, даже если они ошибаются. Он должен был вызвать полицию.

Мосасу кивнул. — Раньше у него были проблемы, но никто не вызывал полицию. Всю жизнь он слышал, как отца незаконно посадили в тюрьму. Ноа предупреждал его, что с тех пор корейцы в Японии больше не считались гражданами, при возникновении проблем их могли депортировать. Мосасу подумал о разочаровании, которое появится на лице Ноа.

Горо внимательно посмотрел на парня и на Сонджу, одну из его любимиц на рынке.

— Офицер, я знаю эту семью. Они очень трудолюбивые, и Мосасу хороший мальчик. У него больше не будет проблем. Верно, Мосасу? — Горо посмотрел прямо на Мосасу.

— Да, — ответил тот.

Офицер еще раз сделал внушение о том, что граждане не должны брать закон в свои руки, а Мосасу, Сонджа и Горо кивали, как будто офицер был самим императором. После того как он ушел, Горо хлопнул Мосасу по затылку фетровой шляпой. Мосасу поморщился, хотя, конечно, ему не было больно.

— Что вы собираетесь делать с этим парнем? — спросил Горо у женщин.

Они удивились. Сонджа посмотрела на свои руки. У нее не нашлось ответа. Ёсоп и Ноа сердились на нее за бездействие.

— Не могли бы вы ему помочь? — спросила Сонджа. — Мог бы он работать на вас? Ему не нужно платить много…

Горо махнул рукой, покачал головой и снова посмотрел на Мосасу. Это все, что он хотел услышать.

— Послушай, завтра утром уйдешь из школы и начнешь работать на меня. Твоей матери не нужно это дерьмо. После того как скажешь в школе, что закончил учебу, придешь в мой салон и работать будешь очень усердно. Я заплачу справедливо. Я не граблю своих сотрудников. Ты работаешь, я плачу. Понял? И держись подальше от девчонки, торгующей носками. Она — источник проблем.

— У вас найдется место для мальчика? — спросила Сонджа.

— Конечно, но никаких больше драк, — сказал он, жалея парня, у которого не было отца. — Быть человеком — означает, что ты умеешь контролировать свое поведение. Ты должен заботиться о своей семье. Хороший человек так делает. Понял?

— Господин, вы очень добры. Я знаю, он будет работать…

— Я вижу это, — сказал Горо, улыбнувшись Сондже. — Мы сделаем из него патинко-боя, он не будет шляться по улицам.

Мосасу встал со стула и поклонился своему новому боссу.

### 12

Март 1956 года


Горо был толстым и гламурным корейцем, невероятно популярным среди красивых женщин. Его мать ныряла за жемчугом на острове Чеджу, а в Икайно про него говорили, что он и сам когда-то был проворным пловцом. Сейчас было довольно сложно представить, что он способен на большее, чем рассказывать смешные истории и есть вкусности. Округлые руки и большой живот, гладкая смуглая кожа, отлично сшитые костюмы делали его похожим на огромную милую игрушку. Хотя он сделал много денег на трех своих патинко-салонах, жил он скромно и избегал дорогостоящих привычек.

В течение шести месяцев, пока Мосасу работал на Горо в основном патинко-салоне, ему давали разные мелкие поручения. За то время он узнал о мире больше, чем за все годы в школе. Делать деньги оказалось в десять раз легче и приятнее, чем учить иероглифы кандзи. На работе почти все были корейцами, поэтому никто не говорил глупостей о его происхождении. Теперь, когда насмешки полностью исчезли из его повседневной жизни, Мосасу осознал, как хорошо без них.

Каждый субботний вечер Мосасу передавал зарплату матери, которая выделяла ему долю на расходы. Остальное она брала на домашнее хозяйство. По утрам Мосасу спешил на работу и оставался там, пока мог держать глаза открытыми. Он с радостью подметал окурки или мыл грязные чашки, когда Кайоко, кухонная девушка, была занята.

Мягким мартовским утром, всего через пару часов после рассвета, Мосасу нырнул в заднюю дверь салона и застал Горо, который устанавливал рычаги самого популярного игрового автомата. Ежедневно, до открытия, Горо осторожно простукивал патинко-автоматы крошечным резиновым молотком. Он умел так наладить машины, чтобы чуть-чуть изменить ход металлических шариков и воздействовать на выплаты. Никто не смог бы определить, какую машину сегодня выбрал Горо или в каком направлении направил рычаги. Такая корректировка разочаровывала постоянных клиентов, которые накануне до закрытия присматривались к работе автоматов, чтобы с утра выбрать стратегию игры, и исправно попадали в устроенные Горо ловушки. Однако где-то неизменно мелькала удача, заставлявшая игроков азартно ловить свой шанс. Горо учил Мосасу, как управлять механизмами, и впервые в жизни Мосасу услышал, что он хороший ученик.

— Доброе утро, Горо-сан, — сказал Мосасу, вбежав в салон.

— Еще рано, Мосасу. Повезло тебе. Кайоко сделала курицу с рисом, ты должен позавтракать. Ты еще большой ребенок, и тебе нужно расти. Женщины любят крупных парней, чтобы было за что ухватиться! — Горо рассмеялся, картинно поднимая брови. — Разве не так?

Мосасу улыбнулся, не обращая внимания на поддразнивание. Горо-сан говорил с ним, как будто Мосасу тоже имел дело со многими женщинами, хотя он еще никогда не был с девушкой.

— Сегодня утром мама сварила суп, так что я уже поел. Спасибо.

Мосасу сел рядом со своим боссом.

— Как дела у твоей матери?

— Хорошо.

— Как ее бизнес? Сахар вызывает привыкание. Хорошо с деньгами?

Мосасу кивнул. Он гордился тем, что кондитерский ларек его матери, тети и бабушки пользовался успехом. Они хотели завести настоящую лавку, но придется подождать до тех пор, пока не накопят денег на покупку здания. Мосасу хотел заработать достаточно, чтобы платить за уроки Ноа и купить матери красивую лавку.

Горо передал Мосасу молоточек.

— Попробуй.

Мосасу простукивал, а Горо наблюдал за ним.

— Вчера вечером я встретил свою подругу Миюки, и мы слишком много выпили. Мосасу, не будь как я, не проводи все свободное время с девушками, — сказал Горо, улыбаясь. — Ну, разве что они будут очень красивы.

— Миюки-сан хороша, — сказал Мосасу.

— О, да! Красивые сиськи, и живот, как у русалки. Такая конфетка! Не знаю, когда я успокоюсь, — сказал Горо. — С другой стороны, я не понимаю, зачем успокаиваться. Понимаешь, Мосасу, у меня нет ни матери, ни отца, и хотя это меня огорчает, ни одна девушка не заботится обо мне достаточно хорошо, чтобы на ней жениться. А чем ты занимался вечером?

Мосасу улыбнулся.

— Вы знаете, что я был здесь до закрытия. Потом я пошел домой.

— Значит, ты даже не преследовал Кайоко на кухне?

— Нет. — Мосасу рассмеялся.

— Ах, да, это же был я. Бедная девушка. Она такая смешливая. Неплохо выглядит и со временем будет иметь прекрасную фигуру, но пока слишком молодая. Когда-нибудь найдется парень, который купит ей румяна и пудру, и она оставит нас. Таковы все женщины.

Мосасу не понимал, зачем боссу интересоваться кухонной работницей, когда он регулярно встречается с актрисами и танцовщицами.

— Кайоко так и хочется щекотать. Она славно смеется. — Горо похлопал по коленке Мосасу. — Знаешь, Мосасу, мне нравятся дети здесь. Это делает заведение более симпатичным.

Внезапно Горо посмотрел на мальчика и нахмурился.

— Ты каждый день носишь одну и ту же белую рубашку и черные брюки. Ты выглядишь чистым, но не лучше дворника. У тебя всего две рубашки и две пары брюк, так? — сказал Горо.

— Да, господин. — Мосасу опустил глаза.

Его мать гладила каждый вечер очередную рубашку. Он выглядел аккуратно, но Горо-сан был прав — не слишком солидно. На одежду не хватало денег. После оплаты продуктов, обучения и транспорта медицинские счета дяди Ёсопа съедали все оставшиеся средства. Ему было все хуже, он оставался в постели большую часть дня.

— Тебе нужна еще одежда. Пойдем. — Горо крикнул: — Кайо-тян, я собираюсь выйти с Мосасу на несколько минут. Не позволяй никому входить. Поняла?

— Да, сэр, — отозвалась Кайоко с кухни.

— Но мне нужно вынести подносы с шариками, подмести пол. Машины нужно очистить, и я хотел помочь Кайоко… — Мосасу перечислил обычные утренние обязанности, но босс уже был на пороге.

— Мосасу, давай! У меня не весь день свободен, — воскликнул он с улыбкой.

Женщина, которая отворила маленькую деревянную дверь, была удивлена, увидев высокого юношу и своего постоянного клиента, Горо-сан. Мосасу узнал мать Харуки. Он никогда не был дома у друга, но встречал ее на улице, и Харуки познакомил их.

— Тотояма-сан! Добрый день. — Мосасу низко поклонился.

— Мосасу-сан, привет. Добро пожаловать. Я слышала, что вы работаете у Горо-сан.

Горо улыбнулся.

— Он хороший парень. Мне жаль, что мы так рано, Тотояма-сан, но Мосасу кое-что нужно.

Войдя, Мосасу удивился малым размерам помещения. Пространство составляло не больше трети от его собственного дома. Оно состояло из одной маленькой комнаты, разделенной ширмой от стены до стены: в передней части стояли швейная машина, портновские манекены, рабочий стол, лежали ткани. Комната была тщательно прибрана. Трудно поверить, что Харуки жил в такой тесноте с матерью и братом. Мосасу не видел друга с тех пор, как покинул школу и начал работать, и теперь испытал чувство вины.

— Мосасу будет моим новым мастером, — заявил Горо.

Мосасу не удержался и громко ахнул.

— Но мастер не может выглядеть как мальчик, который очищает машины и выдает полотенца для рук и чашки чая, — продолжал Горо. — Тотояма-сан, сшейте ему два пиджака и соответствующие брюки.

Тотояма кивнула, доставая измерительную ленту. Мелком она ставила метки на примерной выкройке, сделанной из бывшей в употреблении оберточной бумаги.

— Мама! Мама! Могу ли я выйти? — Голос был мужской по тембру, но с умоляющими интонациями маленького мальчика.

— Извините. Моему сыну любопытно. Обычно у нас нет клиентов рано утром.

Горо-сан махнул рукой, позволяя ей проведать сына. Когда она вышла из комнаты, Горо погрустнел.

— Мальчик…

Мосасу кивнул, потому что знал о младшем брате Харуки. Друг его все еще учился в школе. Он мечтал стать полицейским. Прежде они не задумывались, что школа делала их отношения возможными, пока один из них не ушел. Скользящие перегородки между частями комнаты были сделаны из бумаги и тонких планок, так что Горо и Мосасу могли слышать все.

— Дайсукэ-тян, мама вернется, хорошо, милый? Я в соседней комнате. Ты слышишь меня, дорогой?

— Мама, брат пришел домой из школы?

— Нет-нет, Дайсукэ-тян. Харуки ушел всего час назад. Мы должны терпеливо ждать его. Его еще долго не будет дома. Мама должна сделать вещи для хорошего друга Харуки. Можешь остаться здесь и заняться своей головоломкой?

— Это Мосасу-сан?

Мосасу вздрогнул, услышав свое имя.

— Я хочу встретиться с ним, мама. Это корейский мальчик. Могу я встретиться с ним, пожалуйста? Брат сказал, что Мосасу хорошо ругается. Я хочу это услышать! — Дайсукэ рассмеялся.

Горо похлопал по спине Мосасу, как будто хотел приободрить его.

— О, мама! Мама! Я хочу встретиться с корейским другом. О, мама, пожалуйста?

Внезапно стало тихо, и голос Тотоямы опустился до шепота, она ворковала, как птица.

— Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян… — она повторяла и повторила его имя, пока сын не успокоился. — Ты должен остаться здесь и сделать свою головоломку и помочь маме. Хорошо? Ты мой хороший мальчик. Через несколько часов Харуки будет дома. Он захочет посмотреть, как ты справился.

— Да, мама, да. Сначала я сыграю и соберу головоломку. Может, у нас будет рис сегодня? Если у нас есть клиенты, может, мы поедим рис? Я хочу большой рисовый шар, мама.

— Позже, Дайсукэ-тян. Мы поговорим позже. Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, Дайсукэ-тян, — бормотала она.

Тотояма вернулась в комнату и извинилась. Горо заверил, что все в порядке. Впервые Мосасу увидел его обеспокоенным. Он улыбался Тотояме, но в глазах появилась тоска.

— Может быть, вы сошьете для мальчика два пиджака, две пары брюк и подходящее зимнее пальто. Он вечно носит одни и те же потертые вещи. Я хочу, чтобы мои клиенты видели, что сотрудники моих салонов хорошо одеты.

Горо-сан вручил ей несколько чеков, и Мосасу отвернулся. Он искал признаки присутствия его друга в крошечной комнате, но не было ни фотографий, ни книг.

— Я пришлю Кайоко позже сегодня, чтобы вы могли сделать ей что-то такое, что будет соответствовать форме Мосасу. Я думаю, они должны носить полосатый галстук или какую-то другую полосатую деталь, как общий символ заведения. Я видел такое недавно в токийском салоне. Она должна носить аккуратное платье с фартуком. Возможно, фартук будет полосатым. Как вы думаете? Ей понадобится две или три формы. Они должны быть крепкими. — Горо подписал еще несколько чеков.

Тотояма снова поклонилась.

— Это слишком много, — сказала она, глядя на деньги.

Горо указал на Мосасу.

— Нам пора назад. Покупатели будут топтаться в нетерпении, стремясь поскорее прикоснуться к автоматам!

— Горо-сан, пиджаки и брюки будут готовы к концу недели. Я буду работать над пальто после этого. Мосасу-сан снова придет, чтобы примерить пиджак? Сможете прийти через три дня?

Мосасу взглянул на Горо-сан, который решительно кивнул.

— Пойдем, Мосасу. Мы не должны заставлять клиентов ждать.

Мосасу последовал за боссом, ничего не узнав о друге.

Тотояма поклонилась, когда они уходили, и оставалась на пороге, пока они не свернули за угол и больше не могли ее видеть. Тогда она закрыла за собой дверь, заперла замок. Теперь у нее будут деньги для аренды жилья и покупки еды на весь месяц. Тотояма села перед дверью и заплакала от облегчения.

### 13

1957 год


— Должен быть способ собрать эти деньги, — сказала Кёнхи.

— Это все, что осталось от сбережений на покупку лавки, — ответила Чанджин.

— Все остальное ушло, — прошептала Сонджа.

Попытки сэкономить деньги походили на вливание масла в разбитую банку.

Женщины говорили на кухне приглушенными голосами, опасаясь пробуждения Ёсопа. Недавняя инфекция кожи надолго лишила его сна. Ему удалось отключиться только с помощью средства одного специалиста по китайской медицине. Травник дал ему очень сильную дозу, и это сработало. После долгих лет женщины привыкли к дорогим лекарствам, но цена этой смеси повергла их в шок. Обычные лекарства больше не работали, он ужасно страдал. Мосасу, который приносил полный конверт каждую неделю, сказал, что после расходов на проживание они должны тратить все деньги на хороший уход за дядей Ёсопом. Ноа был согласен с этим. Несмотря на бережливость и усердие семьи, сбережения таяли при каждом посещении аптеки. Как они будут платить за Васеда?

Ноа успешно сдал вступительный экзамен. Это должно было стать настоящим праздником для всей семьи, но они не знали, как заплатить даже часть первого счета за обучение. Кроме того, университет находился в Токио, и Ноа должен будет платить за жилье и питание в самом дорогом городе Японии. Ноа намеревался работать на Ходжи-сан до самого начала занятий, а затем устроиться на работу в Токио.

Сонджа не думала, что это возможно. Корейцам непросто получить работу, и у них не имелось знакомых в Токио. Босс Ноа был в ярости, что его лучший счетовод собирается уволиться ради изучения чего-то столь бесполезного, как английская литература. Нет, Ходжи-сан не станет помогать Ноа с работой в Токио.

Кёнхи хотела купить другую тележку и установить в другой части города, чтобы удвоить доходы, но теперь она не могла оставлять Ёсопа одного: он больше не мог ходить, а мышцы были атрофированы настолько, что ноги превратились в костлявые стебли, покрытые струпьями.

Он не спал, и он слышал их. И думал, что ему лучше умереть, так будет легче всем. В старину он бы попросил кого-то унести его в горы, чтобы умереть, возможно, быть съеденным тиграми. Но он жил в Осаке, и здесь нет диких животных. Здесь есть только дорогие травники и врачи, которые не могут помочь, но продляют агонию.

Его удивило, что он все же чувствовал ужас смерти, ее окончательности. Столь многое он не успел сделать. Еще больше того, чего не должен был делать. Он думал о родителях, которых зря покинул, о брате, которого зря вызвал в Осаку, о работе в Нагасаки, которую не следовало принимать. Почему Бог все еще длит его существование? Ёсопу хотелось увидеть добро в своей жизни, но он не мог. Он лежал на чистой постели, лекарство на время смягчило боль, зато он мог ясно видеть свои ошибки, настолько очевидные, когда оглядываешься назад. Он молился, чтобы Бог простил его.

Ёсоп мягко постучал по полу в надежде, что Кёнхи услышит его. Он не хотел разбудить мальчиков, которые спали в задней комнате, и Чанго, который спал в передней. Когда жена появилась на пороге, он попросил ее позвать Сонджу и Чанджин.

Три женщины сидели на полу у его постели.

— Для начала вы можете продать мои инструменты, — сказал он. — Они чего-то стоят. Может быть, этого хватит на покупку учебников. Вы должны продать все ювелирные изделия. Это тоже поможет.

Женщины кивнули. У них было два золотых кольца на всех троих.

— Мосасу должен попросить у своего босса, Горо-сан, аванс, равный стоимости обучения Ноа, оплате его жилья и еды. Вы трое сможете заработать на еду. Во время каникул Ноа сможет найти временную работу. Мальчик должен пойти в университет Васеда. Он заслуживает этого. Мы должны думать о его образовании как инвестиции.

Он хотел сказать больше. Он хотел извиниться за все беспокойство, которое причинил им, но он не мог.

— Господь поможет, — сказала Кёнхи. — Он всегда заботился о нас.

Сонджа слегка покачала головой.

— Ноа не допустит, чтобы младший брат заплатил за его обучение, — сказала она. — Он уже сказал мне об этом. Ко Хансо обещал заплатить за обучение и питание Ноа. Даже если Мосасу получит аванс…

— Глупости! Ты не можешь взять деньги этого ублюдка! Они грязные.

— Тс-с-с, — мягко сказала Кёнхи. — Пожалуйста, не расстраивайся. — Она не хотела, чтобы Ким Чанго услышал, как Ёсоп говорит о его боссе. — Ноа сказал, что найдет работу в Токио, и это правда, он сказал, что Мосасу не может платить за обучение. Он справится.

— Я предпочел бы быть мертвым, чем слушать это, — сказал Ёсоп. — Как это мальчик сможет работать и ходить в университет? Невозможно. Я сам попрошу у Горо-сан деньги. Я скажу Ноа, что он должен взять у него в долг.

— Но мы не знаем, согласится ли Горо-сан. И просить его стыдно. Я не хочу, чтобы Ко Хансо оплачивал учебу Ноа, но как еще справиться? Потом мы все вернем ему, и Ноа не останется в долгу, — сказала Сонджа.

— И почему деньги Горо от патинко чище, чем деньги Ко Хансо? Ко Хансо владеет строительными компаниями и ресторанами. В этом нет ничего плохого, — сказала Кёнхи.

— Заткнись.

Кёнхи поджала губы. В Библии сказано, что мудрый человек виден по его языку. Не следует говорить все, что пришло в голову.

Сонджа тоже ничего больше не сказала. Она никогда не хотела ничего от Хансо и раньше, но проще было попросить человека, который уже предложил деньги, чем беспокоить совершенно незнакомого. Горо и так был очень щедрым к Мосасу, и мальчик очень доволен своей работой. Зачем все это портить?

— А как насчет Ким Чанго? Он может помочь? — спросила Чанджин.

— Этот человек работает на Ко Хансо. У Чанго нет таких денег, и он может получить их только от своего босса. Горо-сан — лучший вариант, — ответил Ёсоп. — А сейчас мне надо отдохнуть.

Женщины вышли из комнаты и закрыли дверь.

На следующий день Хансо пригласил Ноа и Сонджу приехать в его офис в Осаке. В офисе было два секретаря в одинаковых черных костюмах и крахмальных белых рубашках. Один из них принес им чай в тонких синих фарфоровых чашках на лаковом подносе с инкрустацией из золотой фольги. Приемную украшали изысканные цветочные композиции. Наконец один из секретарей проводил их в огромный, отделанный деревом кабинет Хансо. Тот сидел в черном кожаном кресле за письменным столом из красного дерева, привезенным из Англии.

— Поздравляю! — сказал Хансо. — Я так рад, что вы пришли. Мы должны пойти в суши-бар отметить поступление!

— Нет-нет, спасибо. Мы должны вернуться домой, — ответила Сонджа.

Ноа взглянул на мать, удивляясь, почему она отказывается от обеда. У них не было никаких планов. После встречи они, скорее всего, просто вернутся домой и съедят нечто простое, приготовленное тетей Кёнхи.

— Я попросил вас приехать сегодня, потому что я хочу, чтобы Ноа знал, как я горжусь его достижениями. Не только для себя или для своей семьи, но и для всех корейцев. Университет! И Васеда, самый лучший! Так много корейцев не могли пойти в школу, но ты учился и учился. Ты заслуживаешь награды!

Ноа застенчиво улыбнулся. Все в доме были счастливы, но больше беспокоились о плате, чем поздравляли его. Ноа тоже беспокоился о деньгах, но верил, что все будет хорошо. Он работал всегда, будет работать и в Токио. Он был уверен в своих силах.

— Мне неловко спрашивать, но вы говорили, что могли бы помочь Ноа с оплатой, — сказала Сонджа. — Как вы думаете, это возможно?

— Мама, нет. — Ноа покраснел. — Я смогу устроиться на работу.

Ноа был удивлен просьбой матери. Она никого ни о чем не просила.

— Ноа, я прошу о кредите. Потом мы все заплатим. С процентами, — сказала Сонджа. — Мы можем составить кредитное письмо.

Хансо рассмеялся и тряхнул головой.

— Это не обязательно, и Ноа не нужно беспокоиться о плате за учебу. Я уже позаботился об этом. Как только я услышал великую новость от Ким Чанго, я перевел деньги в университет. Я позвонил другу в Токио и нашел хорошую комнату рядом с Васеда. На следующей неделе я отвезу вас туда. А уже после этого я попросил Ким Чанго пригласить вас, чтобы мы могли вместе поужинать. Итак, пойдемте есть суши. Мальчик заслуживает великолепной еды!

Хансо посмотрел на лицо Сонджи, взглядом умоляя ее согласиться. Он так хотел отпраздновать великое достижение сына.

— Вы отправили деньги? И нашли комнату в Токио? Без моего разрешения? — изумилась она.

— Господин, это слишком щедро. Моя мать права. Мы должны вернуть вам деньги. Я хотел бы сам заработать. Я чувствую, что могу это сделать.

— Нет. Ты должен учиться. Тебе придется сдавать экзамены снова и снова, и это огромный труд. Ты очень умный. Но ты и так потратил больше времени, чем необходимо, так как нагонял школу и работал полный день, чтобы поддержать семью. И во время войны ты был на ферме без уроков. Нет. Хватит уже. Ученый не должен беспокоиться о деньгах. Зачем тратить лишние годы, чтобы окончить школу? Ты хочешь закончить Васеда стариком? Будь умницей, Ноа. Я делаю это для следующего поколения корейцев, которым не придется с таким трудом пробиваться к успеху. У меня самого не было шанса получить образование.

Ноа поклонился.

— Господин, вы очень добры к нашей семье. Я очень благодарен.

Ноа посмотрел на мать, которая крепко сжала ручку домашнего холщового мешка, сшитого из остатков материала. Ему стало жаль ее, потому что она была гордой.

— Ноа, ты можешь выйти в приемную и попросить Миеко-сан позвонить в ресторан — заказать нам места? — попросил Хансо.

Ноа снова взглянул на мать.

Сонджа посмотрела на сына, который уже стоял у двери. Мальчик выглядел таким счастливым. Она представила, как Ёсоп раскричится на нее. Но ее первенец был счастлив. Он совершил нечто огромное, почти невозможное, и никто не вправе был лишить его этой радости. Она кивнула, и ее сын понял, что они пообедают с Хансо.

Когда дверь закрылась, Хансо и Сонджа остались одни, она сказала:

— Я хочу, чтобы это было ссудой.

— Нет, Сонджа. Он мой сын. Если ты не позволишь мне сделать это, я скажу ему.

— Ты сумасшедший?

— Нет. Но для меня эта сумма незначительна, и я его отец.

— Ты не его отец.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — сказал Хансо. — Он мой ребенок. У него мои амбиции.

Сонджа встала.

— Пойдем. Мальчик ждет снаружи. Он, должно быть, голоден, — сказала она.

Хансо открыл дверь и позволил ей пройти первой.

### 14

Декабрь 1959 года


В субботу утром, когда другие работали, Кёнхи хотела пойти в церковь. Ее посещали миссионеры из Америки, которые говорили по-японски, но не по-корейски, и пастор попросил ее приветствовать их, так как она лучше всех в общине говорила на японском. Обычно она оставалась дома, потому что не могла оставить Ёсопа, но на этот раз Чанго предложил присмотреть за ним. Он хотел сделать для нее что-то напоследок.

Чанго сидел, скрестив ноги, на теплом полу возле постели Ёсопа, помогая ему выполнять упражнения, предписанные врачом.

— Значит, ты решил? — спросил Ёсоп.

— Брат, я должен ехать. Пришло время вернуться домой.

— Уже завтра?

— Утром я сяду на поезд в Токио, а затем поеду в Ниигату. Корабль оттуда уходит на следующей неделе.

Ёсоп ничего не сказал. Его лицо исказилось от боли, когда он поднял правую ногу к потолку. Чанго держал правую руку под бедром Ёсопа. Затем они занялись левой ногой.

— Если подождешь немного, я умру, тогда ты сможешь взять мой пепел и похоронить его на родине. Полагаю, это было бы хорошо. Хотя, в конце концов, это не так важно. Знаешь, я все еще верю в небеса. Я верю в Иисуса. Мой отец говорил, что, умирая, мы отправляемся на небеса. Я избавлюсь от тела, а вместе с ним от боли. И я тоже готов вернуться домой.

Чанго положил правую руку под голову Ёсопа, и тот медленно поднял руки над головой, затем опустил их.

— Брат, ты не можешь так говорить. Сейчас не время. Ты все еще здесь, и я все еще чувствую силу в твоем теле.

Чанго взял здоровую руку Ёсопа, не пострадавшую от ожогов.

— А еще… если ты подождешь… подождешь, пока я умру, тогда ты сможешь жениться на ней, — сказал Ёсоп. — Но не отвози ее туда. Прошу тебя. Прошу тебя об этом.

Чанго покачал головой.

— Я не доверяю коммунистам. Я бы не хотел, чтобы она возвращалась домой, пока они у власти. А это не может продолжаться вечно. Япония будет снова богатой, и Корея не всегда будет разделена. Ты здоров, ты можешь заработать здесь и позаботиться о ней. — Ёсоп не мог заставить себя произнести ее имя. — Из-за меня она много страдала. Я всегда знал, что мы будем вместе, даже когда мы были детьми. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел, я никогда не хотел другой женщины. И она такая хорошая, никогда, ни разу не жаловалась на меня. — Он вздохнул, у него во рту пересохло. — Я знаю, что ты позаботишься о ней. Я доверяю тебе. Почему ты просто не подождешь, пока я умру? Уже скоро. Я чувствую это. И ты не можешь исправить ситуацию в Корее.

— Брат, ты не умираешь. И я должен ехать. Мы должны попытаться заново выстроить нашу страну. Мы не можем думать только о своем комфорте.

* * *

Когда Кёнхи пришла из церкви, Чанго сидел на скамейке перед лавкой, в квартале от дома. Он читал газету и пил сок из стеклянной бутылки. Чанго нравилось это тихое место под брезентовым навесом на оживленном перекрестке.

— Привет, — сказала Кёнхи, которая была рада видеть его. — Он в порядке? Нелегко быть запертым в четырех стенах. Огромное тебе спасибо, что присмотрел за ним. Мне лучше вернуться домой.

— Он в порядке. Я только что вышел. Прежде чем заснуть, он попросил меня почитать ему газеты. А потом сказал, чтобы я пошел прогуляться.

Кёнхи кивнула.

— Сестра, я надеялся, что у меня будет возможность поговорить с тобой.

— Вернемся домой. Мне пора готовить ужин. Он будет голоден, когда проснется.

— Подожди. Можешь немного посидеть со мной? Могу угостить соком.

— Нет-нет, я не хочу пить. — Она улыбнулась ему и села, сложив руки на коленях; на ней было зимнее воскресное пальто поверх темно-синего шерстяного платья и красивые ботинки на шнуровке.

Чанго рассказал ей, о чем говорил ее муж, почти слово в слово. Он нервничал, но знал, что должен это сделать.

— Ты можешь поехать со мной. Первый корабль выходит на следующей неделе, но мы можем поехать позже. Корея нуждается в большом количестве людей, у которых есть энергия для восстановления нации. Мы получим собственную благоустроенную квартиру, и мы будем жить в собственной стране. Белый рис три раза в день. Посетим могилы ваших родителей, проведем правильный поминальный обряд. Мы можем вернуться домой. И ты сможешь быть моей женой.

Ошеломленная Кёнхи не знала, что сказать. Она не могла себе представить, что Ёсоп предложил такое, но у Чанго не было причин лгать ей. После встречи в церкви она попросила священника помолиться за Чанго, успех его путешествия и благополучие в Пхеньяне. Чанго не верил в Бога, но Кёнхи захотела помолиться за него, потому что не знала, чем еще может помочь ему.

Он сказал, что уезжает, всего неделю назад, и, наверное, он был прав. Чанго еще молод и верит в построение великой страны. Она восхищалась им, его работой и друзьями, Пхеньян не был даже его родным городом — Чанго родился в Кюнгсангдо.

— Возможно ли это? — спросил он.

— Но ты ведь хочешь уехать? Я думала, ты женишься там, дома.

Кёнхи огляделась. Лавочник сидел спиной к ним и слушал радио. По улице ехали машины и велосипеды, но не так много, как в будние дни. Красно-белый навес медленно покачивался от легкого зимнего бриза.

— Если бы ты сказала, что это возможно…

— Не говори так, — сказала она тихо; она не хотела причинять ему боль. — Чанго, у тебя есть будущее. Ты должен найти молодую женщину, завести детей. Ты станешь замечательным мужем и отцом. Я не могу просить тебя ждать.

— Просто ты не хочешь, чтобы я подождал.

Кёнхи закусила губу. Она внезапно почувствовала холод и надела синие шерстяные рукавицы.

— Я должна приготовить ужин.

— Я уезжаю завтра. Твой муж сказал, что я должен подождать. Разве ты этого не хочешь? Чтобы он дал нам разрешение? Разве это не хорошо в глазах вашего Бога?

— Ёсопу не нужно менять законы Бога. Мой муж жив, и я не хочу ускорять его смерть. Чанго, ты мой самый дорогой друг. Я буду очень сильно скучать по тебе, но знаю, что мы не должны быть мужем и женой. И даже говорить об этом, пока он жив, неправильно. Я умоляю понять меня.

— Нет. Я не понимаю. Никогда не пойму. Как может Бог допускать такие страдания?

— Это не просто страдание. Я молюсь, чтобы ты простил меня…

Чанго осторожно поставил бутылку сока на скамейку и встал.

— Я не такой, как ты, — сказал он. — Я просто мужчина. Я не хочу быть святым. Я не самый лучший патриот. — Он развернулся и пошел в сторону от дома и не вернулся до позднего вечера.

Рано утром, когда Кёнхи отправилась на кухню, чтобы принести воду Ёсопу, она увидела, что дверь комнаты Чанго открыта. Постельные принадлежности лежали аккуратно свернутыми в углу. У Чанго никогда не было много вещей, но теперь комната выглядела совсем пустой без стопок его книг, без футляра для запасных очков. Семья хотела проводить его до станции Осака, но он уехал более ранним поездом.

Кёнхи плакала у его двери, и Сонджа легко коснулась ее руки. Она была в рабочем фартуке поверх ночной рубашки.

— Он ушел посреди ночи. Сказал мне передать всем добрые пожелания. Я увидела его только потому, что встала, чтобы приготовить конфеты.

— Почему он не подождал? Почему не захотел, чтобы мы пошли с ним на вокзал?

— Он сказал, что не хочет суеты. Я предложила ему позавтракать, но он отказался.

— Он хотел жениться на мне. После смерти Ёсопа. Ёсоп предлагал ему это и уверял, что все в порядке.

Сонджа ахнула.

— Но это неправильно! Он должен найти себе молодую женщину. Он должен завести детей. Я не могу удерживать его. У меня даже кровотечений больше нет.

— Может быть, ты для него важнее детей?

— Нет. Я не могу разочаровать двух мужчин, — сказала она.

Сонджа взяла невестку за руку.

— Ты отказала ему?

Лицо Кёнхи было мокрым от слез, и Сонджа вытерла его уголком фартука.

— Я должна отнести воду Ёсопу, — сказала Кёнхи, вспоминая внезапно, почему встала с постели.

— Сестра, он бы не грустил о детях. Он был бы счастлив с тобой. Ты как ангел в этом мире.

— Нет. Я эгоистка. Ёсоп — нет.

Сонджа не понимала.

— Эгоистично было бы держать его здесь, он и так много сделал для меня. Я каждый день молилась, чтобы хватило сил отпустить его. Нельзя заботиться о двух мужчинах.

Сонджа кивнула, хотя все это для нее не имело смысла. Был ли у тебя один мужчина в жизни или два? У ее матери не было никого, кроме ее отца. Был ли ее мужчиной Хансо или Исэк? Любил ее Хансо или просто использовал? Если любовь требовала жертвы, то Исэк точно любил. Кёнхи верно и без жалоб служила мужу. А она была самой доброй и прекрасной. Почему у нее не могло быть другого мужчины, который любил бы ее? Почему мужчины уходят, когда не получили того, чего хотели? Или Чанго ждал слишком долго? У Сонджи не было ответов.

Кёнхи пошла на кухню, и Сонджа последовала за ней. Солнечный свет пробивался через небольшое окно, охватывая фигуру Кёнхи светящимся контуром и словно отделяя ее от всего окружающего мира.

### 15

Токио, 1960 год


Примерно через два года учебы в Васеда Ноа наконец почувствовал себя комфортно. Усердный студент с хорошими привычками, он научился писать работы по английской литературе и сдавать экзамены на высоком уровне. Жизнь его теперь казалась великолепной, в сравнении со средней школой, где его никто не ценил. Университет Васеда был для него чистой радостью. Он читал непрестанно, и ему хватало времени, чтобы обдумывать прочитанное и писать.

Хансо нашел для него хорошо оборудованную квартиру и выделил щедрое пособие, поэтому Ноа не приходилось беспокоиться о повседневных вещах. Он жил скромно и часть денег ежемесячно отправлял домой.

— Просто учись, — говорил Хансо. — Заполняй ум знаниями — это единственная сила, которую никто не сможет отнять.

Ноа покупал все книги, необходимые ему для занятий, и когда не мог найти что-то в книжном магазине, шел в огромную университетскую библиотеку, которой зачастую пренебрегали его сверстники. Он не понимал японских студентов, озабоченных чем угодно, только не учебой. В Васеда было несколько корейцев, но он сторонился их, потому что они казались слишком политически настроенными. Во время одного из их ежемесячных обедов Хансо сказал, что левые были кучкой нытиков, а правые — слишком глупыми. Большую часть времени Ноа проводил в одиночестве, но он не чувствовал себя одиноким.

Даже теперь, два года спустя, он все еще был счастлив самим фактом, что поступил в Васеда и у него есть своя тихая комната для чтения. Он жадно глотал хорошие книги: Диккенса, Теккерея, Харди, Остин и Троллопа, затем они занялись континентальной литературой, и он прочитал тома Бальзака, Золя и Флобера, затем влюбился в Толстого. Его любимым писателем стал Гете. «Страдания молодого Вертера» он прочитал по крайней мере раз пять-шесть.

Если и имелось у него тайное, не осуществимое желание, так это быть европейцем давних времен. Он не хотел становиться королем или генералом — он был слишком взрослым для таких простых мечтаний. Но ему хотелось жизни, наполненной природой, книгами и, возможно, несколькими детьми. Он хотел читать и молчать. В Токио он открыл для себя джаз, и ему нравилось ходить в бары, слушать там записи. Живую музыку было слушать слишком дорого, но он надеялся, что однажды, когда снова будет работать, сможет ходить в джаз-клуб. Раз в несколько недель он, сэкономив часть своего пособия, брал недорогой билет на поезд и посещал семью. В начале каждого месяца Хансо приглашал его на обед в суши-бар и напоминал Ноа о его миссии. Ноа чувствовал, что его жизнь стала идеальной, и был благодарен за это.

Как-то утром, когда он шел через кампус на семинар по творчеству Джордж Элиот, он услышал, как его кто-то окликает.

— Бандо-сан, Бандо-сан, — звала женщина.

Это была известная университетская красавица Акико Фумеки.

Ноа остановился и подождал. Она никогда раньше не разговаривала с ним, и он ее слегка опасался. Она всегда спорила с профессором Куродой, женщиной с мягким голосом, которая выросла и училась в Англии. Хотя профессор была вежлива, Ноа видел, что ей не нравилась Акико, да и другие студенты, особенно девушки, ее с трудом выносили. Ноа считал, что безопаснее держаться подальше от тех, кого профессора не любили.

— Эй, Бандо-сан, как дела? — спросила Акико, порозовевшая и слегка запыхавшаяся.

Она говорила с ним небрежно, как с приятелем.

— Спасибо, неплохо. А у тебя?

— Так что ты думаешь о последнем шедевре Элиот? — спросила она.

— Книга отличная. Все произведения Джордж Элиот совершенны.

— Бред какой-то. «Адам Бид» — скучища. «Сайлес Марнер» тоже невыносим.

— Что же, «Адам Бид» не такой захватывающий и разработанный роман, как «Миддлмарч», но он остается прекрасным изображением смелой женщины и честного мужчины…

— О, умоляю, — Акико закатила глаза и рассмеялась.

Ноа тоже рассмеялся. Он знал, что она была специалистом по социологии — они все рассказывали о себе в первый день занятий.

— Ты прочитала все романы Джордж Элиот? Это впечатляет, — сказал он, никто из студентов еще этого не сделал.

— Это ты читал абсолютно все. Это отвратительно, меня это почти раздражает. Но и восхищает тоже. Хотя если тебе нравится все, что читаешь, то не могу воспринимать тебя всерьез. Возможно, ты не слишком много думал об этих книгах? — Она сказала это безмятежно, нисколько не тревожась о том, что может его оскорбить.

Ноа улыбнулся. Ему не приходило в голову, что какая-то из книг, рекомендованных профессором Куродой, может быть хуже других. И профессор очень любила и хвалила и «Адама Вида», и «Сайлеса Марнера».

— Ты сидишь так близко к профессору. Думаю, она в тебя влюблена.

От изумления Ноа остановился:

— Курода-сан шестьдесят лет. Может, семьдесят. — Ноа подошел к двери университетского корпуса и предложил Акико пройти первой.

— Ты думаешь, женщины больше не хотят заниматься сексом только потому, что им исполнилось шестьдесят? Ерунда. Вероятно, она самая романтичная женщина в Васеда. Она читает слишком много романов. А ты такой идеальный. Она выйдет за тебя замуж хоть завтра. Вот был бы скандал! Ваша Джордж Элиот вышла замуж за молодого человека, кстати. Хотя он пытался совершить самоубийство в медовый месяц!

Акико громко рассмеялась, а студенты, которые поднимались по лестнице к их аудитории, оглянулись и посмотрели на них. Ноа был не менее известен в кампусе, чем красавица Акико. В аудитории она заняла обычное место сзади у стены, а Ноа сел ближе к профессору. Он открыл тетрадь, достал авторучку, затем посмотрел на чистый лист с бледно-синими линиями. Он думал об Акико, вблизи она оказалась еще красивее.

Курода-сан села, чтобы начать занятие. На ней был гороховый джемпер поверх белой блузки с воротником, как у Питера Пэна, и коричневая твидовая юбка. На крошечных ногах — детские туфельки «мэриджейн». Она вся была маленькая и тонкая, казалось, что она может улететь с порывом ветра, как бумага или сухой лист.

Лекция Курода-сан походила на обширный психологический портрет героини романа «Дэниел Деронда», эгоистичной Гвендолен Харлет, меняющейся под влиянием страданий и благородства Дэниела. Профессор сделала акцент на женской судьбе, определяемой экономическим положением и перспективами брака. Неудивительно, что профессор сравнила Гвендолен с тщеславной и жадной Розамунд Винчи из «Миддлмарч», подчеркивая, что Гвендолен достигает знаменитого аристотелевского анагноризиса.[30] Большую часть лекции Курода-сан посвятила именно Гвендолен, но под конец немного сказала о Мирре и Дэниеле, евреях из той же книги, и сделала несколько замечаний по поводу сионизма и роли евреев в викторианских романах.

— Еврейских мужчин часто представляют исключительно умными, а женщин — красивыми и трагичными. Здесь мы сталкиваемся с ситуацией, когда человек, не зная о своем происхождении, не подозревает, что его могут считать изгоем. Он похож на Моисея, младенца из Книги Бытия, который внезапно узнает, что он еврей, а не египтянин… — На этих словах Курода-сан мельком глянула на Ноа, но он не подозревал этого, так как делал заметки.

— Однако когда Дэниел узнает, что он еврей, это открывает перед ним возможность любить добродетельную Мирру, талантливую певицу, какой была и его еврейская мать, и они отправляются вместе на восток, в Израиль. — Курода-сан тихо вздохнула, будто ее искренне тронуло окончание романа Элиот.

— Итак, вы считаете, что людям лучше любить только своих, что подобные евреям должны жить отдельно в своей собственной стране? — спросила Акико, не поднимая руки, она, похоже, не верила в формальности.

— Ну, на мой взгляд, Джордж Элиот утверждает, что есть великое благородство в том, что ты еврей, и в желании быть частью еврейского государства. Элиот признает, что этих людей преследовали несправедливо, что они имеют полное право на свою страну. То, что происходило с ними во время войны, не должно повториться, — Курода-сан говорила тише, чем обычно, как будто боялась, что кто-то может ее подслушать и у нее будут проблемы. — Элиот намного опередила своих современников, поставив вопрос о религиозной дискриминации.

В аудитории было девять студентов, и все кивнули, в том числе Ноа, но Акико все равно выглядела недовольной.

— Япония была союзницей Германии, — сказала Акико.

— Это не имеет отношения к нашей теме, Акико-сан.

— Элиот ошибается, — продолжала Акико, не обращая внимания. — Возможно, евреи имеют право на собственное государство, но я не вижу необходимости в том, чтобы Мирра и Дэниел покидали Англию. Я думаю, что такие аргументы, как благородство или своя страна для преследуемого народа — всего лишь предлог для изгнания всех нежелательных иностранцев.

Ноа не поднимал глаза. Он был слишком расстроен. На протяжении всей книги он восхищался храбростью и добротой Дэниела, но ни разу не задумался о политических взглядах Элиот. Возможно ли, что иностранцы, какими бы достойными они ни были, должны покинуть Англию именно из-за происхождения? Студентов возмутили слова Акико, но сам Ноа испытал восхищение перед ее мужеством думать по-своему и говорить о такой трудной правде.

После занятий он шел домой один, погруженный в мысли о ней, и понял, что хочет быть с ней, даже если это будет нелегко. В следующий вторник Ноа пришел в аудиторию пораньше и сел рядом с ее обычным местом. Профессор попыталась не показать, что огорчена этим отступлением.

### 16

Осака, апрель 1960 года


За последние четыре года Мосасу поработал мастером во всех шести патин ко-салонах Горо. Тот открывал новые заведения одно за другим, и Мосасу помог ему запускать каждое из них. Мосасу было двадцать лет, и он занимался почти исключительно автоматами, наладкой оборудования, обустройством салонов, в то время как Горо искал выгодные места и придумывал яркие идеи для рекламы его растущей империи. Оба они трудились без устали.

В апреле рано утром Мосасу прибыл в офис управляющего в «Парадису-6», новейший патинко-салон.

— Привет. Машина ждет. Я отвезу тебя к Тотояма-сан за новой одеждой, — распорядился Горо.

— Зачем? У меня достаточно костюмов на этот год и на следующий. Я и так самый модный распорядитель в Осаке, — смеясь, сказал Мосасу.

В отличие от Ноа, Мосасу никогда не заботился о хорошей одежде. Он носил ее только потому, что его босс был требователен к внешнему виду своего персонала. Сегодня Мосасу запланировал слишком много дел, и ему не хотелось тратить время на поездку к Тотояма-сан. Он хотел обзвонить газеты и разместить объявления о найме новых работников. «Парадису-6» нуждался в ночной смене, а поскольку интерьеры «Парадису-7» будут закончены через месяц, пора было подумать о персонале и для этого салона.

— У тебя есть подходящая одежда для мастера, но понадобятся новые костюмы для управляющего «Семерки».

— Что? Я не могу быть управляющим «Семерки»! — поразился Мосасу. — Там ведь будет работать Окада-сан.

— Он ушел.

— Как? Почему? Он с нетерпением ждал этого назначения.

— Кража.

— Не может быть!

— Что поделать, — сказал Горо, пожимая плечами. — Я поймал его. Я уже некоторое время подозревал, теперь все доказано.

— Это ужасно. — Мосасу не мог поверить, что кто-то ворует у Горо, ведь он всем как отец. — Почему он это сделал?

— Азартные игры. Он был должен головорезам. Сказал, что собирается заплатить, но снова стал играть, и долг стал еще больше. Его любовница пришла сегодня утром извиниться за него. Она беременна, а тут он теряет работу. Придурок.

— Вот дерьмо. — Мосасу вспомнил, сколько раз Окада говорил, как мечтает о сыне или хотя бы о дочери — Окада был помешан на детях и патинко, но теперь, когда объявлено о краже, его никто не возьмет на работу. — Он сказал, что сожалеет?

— Конечно. Плакал, как ребенок. Я велел ему убираться из Осаки. Не хочу больше видеть его лицо.

Мосасу был расстроен из-за Окады, с которым всегда приятно было общаться. У него была корейская мать и японский отец, но он всегда говорил, что считает себя корейцем, потому что такой страстный.

— А его жена в порядке? — Мосасу знал, что Горо ладит с обеими женщинами Окады.

— Да. Его жена и любовница в порядке, — ответил Горо. — Но я сказал любовнице, что он не должен появляться здесь. В следующий раз буду не таким добрым.

Мосасу кивнул.

— Пойдем к Тотояма-сан. Я устал от грусти, — сказал Горо.

Мосасу не стал спрашивать о новой зарплате. Горо не любил говорить о деньгах. В любом случае, он получит больше как управляющий, это Мосасу понимал. Он надеялся, что вскоре семья сможет купить небольшую лавку у вокзала.

— Босс, я беспокоюсь. Как вы думаете, меня будут слушаться? Окаду все слушались, — сказал Мосасу.

Быть управляющим — серьезное дело, он будет отвечать за все, когда Горо не будет в салоне. И потом — Мосасу еще молод, Окаде почти тридцать пять, и он высокий, как бейсболист.

— Я польщен и благодарен, но я думаю, что некоторые другие могли бы…

— Заткнись, малыш. Я знаю, что делаю. Ты умнее многих, и ты умеешь решать проблемы. Это самый важный салон. Пока я проверяю остальные, ты должен держать ухо востро.

— На «Семерку» понадобится почти пятьдесят сотрудников. Как я найду столько?

— На самом деле тебе понадобится не менее десяти крепких мужчин и двадцати симпатичных девушек для призовых прилавков.

— Действительно? — Мосасу всегда поражал широкий размах Горо, но это казалось перебором даже для него. — Как я найду…

— Ты справишься. Ты всегда находишь решение. Можешь нанимать любых девушек — с Окинавы, полукровок, кореянок, японок, мне все равно. Они просто должны быть симпатичными, но не распутными, чтобы не распугивать мужчин.

— Я не знал, что в нашем общежитии может разместиться так много…

— Ты слишком много волнуешься. Вот почему ты будешь отличным управляющим. — Горо широко улыбнулся.

Мосасу подумал и вынужден был согласиться. Никто из сотрудников не заботился о салонах так, как он.

Во время поездки на машине в мастерскую Тотоямы водитель и Горо говорили, а Мосасу сидел тихо. В уме он составлял списки всего, что нужно будет сделать для «Семерки». Горо никогда не ошибался; возможно, он не ошибся и на его счет? Мосасу не такой умный, как его брат, который мог читать толстые романы на английском без словаря. Ноа не стал бы служить в патинко-салоне, считая их недостаточно респектабельными.

Машина остановилась перед приземистым зданием из красного кирпича, которое до войны вмещало текстильную фабрику. На пошиве униформы для сотрудников Горо Тотояма заработала довольно, чтобы разместить свою мастерскую здесь, а не дома. Она и ее сыновья, Харуки и Дайсукэ, теперь жили в трех задних комнатах, а остальные служили для работы. У Тотоямы было полдюжины помощниц, которые трудились шесть дней в неделю. Сюда потянулись и другие корейские бизнесмены Осаки, и теперь она шила униформу для ресторанов якинику и разных патинко-салонов района Кансай, но Горо почитала как первого и главного заказчика.

Когда Горо позвонил в колокольчик, Тотояма сама открыла дверь. Наемная девушка, видимо, ученица, принесла им горячий ароматный чай и пшеничное печенье на лакированном подносе.

— Ты похудел, Мосасу-сан, — сказала Тотояма, снимая мерки с юноши.

— Горо-сан говорит, что я должен есть больше.

Горо кивнул, взял горсть печенья и выпил вторую чашку зеленого чая. Он сидел на скамейке из кедра, покрытой подушками цвета индиго. Он был доволен своим решением. Окада оказался мошенником, поэтому он избавился от него. Теперь надо посмотреть, как справится Мосасу.

В последнее время большая и просторная мастерская была заново побелена, но деревянные полы оставались потертыми и старыми. Их мыли каждый день, но кусочки ткани и нитки засоряли участки вокруг рабочих столов. В луче света белесым столбом клубилась пыль. В длинной мастерской стояли шесть швейных машин. Швеи старались не смотреть на мужчин, но не могли упустить из виду молодого человека, который приходил в мастерскую не реже раза в год. Он часто смеялся, и это была одна из причин, почему мальчик нравился Горо. Девушки знали, что у него нет подруги.

— У вас новенькая, — сказал Горо, скрестив руки на груди.

Он внимательно осмотрел девушек и улыбнулся, потом встал и подошел к ним. Он поклонился, и это позабавило их. Швеи поднялись одновременно и поклонились. Горо покачал головой и сделал глупое лицо, чтобы они смеялись.

— Садитесь, садитесь, — сказал он.

Он был толстым невысоким человечком с забавными движениями, которому нравилось флиртовать с женщинами. Он умел их смешить. Он мог показаться простоватым, но не случайно стал могущественным бизнесменом. Его слова оказалось достаточно, чтобы взрослый мужчина покинул Осаку навсегда.

— Эрико-сан, Рейко-сан, Мидори-сан, Ханако-сан и Мотоко-сан, — Горо прекрасно помнил имена девушек, а затем остановился перед новенькой. — Я — Горо, — сказал он с поклоном. — У тебя прекрасные руки.

— Я Юми, — ответила девушка, слегка досадуя, что ее отвлекают от шитья.

Тотояма подняла взгляд и нахмурилась. Юми шила аккуратнее других, но слишком стремилась к одиночеству: ела в стороне от всех или читала во время перерывов, а не говорила с девушками. Все это неважно, но она должна уважать Горо-сан. Он шутил, но никогда не делал плохих вещей, как некоторые другие клиенты-мужчины. Юми работала у нее два месяца. Из документов Тотояма знала, что она кореянка, но Юми всегда пользовалась официальным японским именем и не рассказывала о прошлом. Она была изящной девушкой с хорошей кожей и высокой грудью. Кимоно сидело на ней неуклюже, зато такие выпуклости тела нравились мужчинам.

— Горо-сан, а Мосасу-сан — новый управляющий «Семерки»? — спросила Тотояма. — Как замечательно для молодого человека.

Мосасу заметил любопытство и удивление в глазах всех девушек, кроме Юми, которая продолжала шить.

— Да. Мосасу-сан понадобятся три темных костюма. Пожалуйста, используйте хорошую ткань. Ему понадобятся красивые галстуки. Что-то особенное, элегантное.

Мосасу рассматривал Юми, которая усердно работала. Она была прекрасна: плечи тонкие и широкие, шея длинная.

Когда Тотояма закончила снимать мерки, мужчины вернулись к машине.

— Юми-сан, новая девушка, очень красивая. Большая задница, — сказал Горо.

Мосасу кивнул.

Горо рассмеялся:

— Наконец-то у трудолюбивого мальчика проснулся интерес!

На следующей неделе Тотояма поручила Юми провести примерку его костюма. Девушка подала ему сметанный костюм и указала на комнату для переодевания за темно-синей занавеской.

— Спасибо, — сказал он по-японски.

Она не ответила, молча ждала, пока Тотояма сама возьмет все в свои руки. Когда Мосасу вышел, хозяйка все еще занималась с другим клиентом. Юми посмотрела на вырез пиджака и склонила голову. Не хватало лацкана, заметила она.

— Я Мосасу Боку. Приятно с вами познакомиться.

Юми нахмурилась, глядя на вырез, и достала булавку, чтобы отметить место.

— Ты не собираешься тыкать в меня булавкой? — сказал он со смехом.

Юми промолчала.

— Ты не собираешься говорить со мной? В самом деле?

— Я здесь не для разговоров. Я должна провести примерку вашей формы.

— Если я куплю тебе обед, может, ты найдешь для меня несколько слов?

— Нет, спасибо. Я не обедаю.

— Но ты должна есть. — Это была фраза Горо. — Ты закончишь работу около семи тридцати. Я знаю, потому что бывал здесь раньше.

— Я иду в школу после работы. У меня нет времени на ерунду.

— Я — это ерунда?

— Да.

Мосасу улыбнулся. С ним так никто не говорил.

— Что ты изучаешь?

— Английский.

— Я знаю английский. Я могу помочь тебе.

— Вы не знаете английский.

— Привет, мисс Юми. Меня зовут Моисей Пэк. Как дела? — Он продемонстрировал ей знания, приобретенные, пока он помогал Ноа. — Какая погода у вас в Оклахоме? Дождливая или сухая? Я люблю гамбургеры. Вам нравятся гамбургеры? Я работаю в месте, называемом Рай — «Парадису».

— Откуда вы это знаете? Вы даже не окончили среднюю школу.

— А ты откуда про меня знаешь? — Он улыбнулся.

— Ниоткуда, — быстро сказала она, заметив, что к ним идет Тотояма.

— Мисс Юми, вам нравятся увлекательные романы мистера Чарльза Диккенса? Он любимый автор моего брата. Я думаю, что его книги очень длинные. В его книгах нет фотографий и рисунков.

Юми слегка улыбнулась, затем поклонилась хозяйке, прежде чем показать, какие недоделки заметила. Потом снова поклонилась и вернулась к швейной машинке.

— Мне очень жаль, что ты ждал, Мосасу-сан. Как дела? Как Горо-сан?

Мосасу вежливо ответил, а когда она почти закончила, он резко повернулся и чихнул, изогнув спину, так что разорвал тщательно подколотые швы.

— О, мне очень жаль, — сказал он, взглянув на Юми, которая пыталась не рассмеяться. — Мне зайти завтра или через день? Я могу зайти перед закрытием.

— О, да, пожалуйста, — ответила Тотояма, оценивая порванные швы и не обращая внимания на двух молодых людей, присматривающихся друг к другу. — Мы все сделаем для вас к завтрашнему вечеру.

### 17

Октябрь 1961 года


Мосасу прислонился к клену напротив мастерской Тотояма-сан. Это было их место встречи. Три вечера в неделю Мосасу встречал Юми после работы. Вот уже больше года он провожал ее до классов английского языка, а затем они шли в арендованную комнату, где она готовила простой ужин. Часто они занимались любовью, а потом Мосасу возвращался в «Парадису-7», где он работал до закрытия, прежде чем заснуть на узкой койке в общежитии сотрудников.

Наступил октябрь, и хотя вечерний бриз еще приносил летнее тепло, листья на деревьях превращались в золото. Высокое дерево над ним казалось кружевной сеткой на фоне вечернего неба. Рабочие и служащие возвращались домой с работы, маленькие дети выбегали из домов, чтобы приветствовать отцов. В последнее время в районе появилось много новых лавок, мелкий бизнес заметно оживился. Продавали хлеб, португальские пирожки, широко известные в Осаке, в воздухе чувствовался аромат выпечки.

Швеи Тотояма-сан работали дольше обычного, поэтому Мосасу изучил скомканную страницу со списком домашних заданий. Неожиданно выяснилось, что память у него вполне хорошая, и он отлично запоминал английские слова и фразы. В отличие от большинства девушек, которые заботились о деньгах, платьях или безделушках, подруга Мосасу интересовалась только учебой. Юми казалась счастливой, когда он правильно отвечал и когда их учитель, преподобный Джон Мэримен, хвалил его. Юми мечтала жить в Америке и считала, что английский язык крайне важен.

Дневной свет угасал, еще можно было читать, но когда на страницу падала тень от проходящего мимо человека, Мосасу не мог разглядеть слова. Заметив пару начищенных мужских туфель в нескольких шагах от себя, Мосасу поднял взгляд.

— Возможно ли, что вы учитесь, Мо-сан? Что я вижу?

— Привет, Харуки! — воскликнул Мосасу. — Это ты? Я не видел тебя уже сто лет! — Он крепко сжал руку друга и встряхнул ее. — Я всегда спрашиваю твою мать о тебе. Она тобой очень гордится. Посмотрите на него! Харуки — полицейский! — Мосасу присвистнул. — Ты выглядишь очень серьезно. Просто сразу хочется совершить преступление.

Харуки улыбнулся и шутливо стукнул Мосасу в плечо кулаком. Все эти годы Харуки держался на расстоянии от Мосасу, потому что слишком сильно был к нему привязан. В последнее время в академии он подружился с Коджи, тоже крутым и веселым парнем. Но и с новым другом Харуки держался скрытно и сдержанно.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты живешь не рядом с академией?

Харуки кивнул.

— У меня свободная неделя.

— И когда ты станешь полицейским? То есть детективом. — Мосасу усмехнулся.

— Через два года.

Увидев Мосасу у клена, Харуки сначала боялся пересечь улицу. В детстве Харуки поклонялся Мосасу, который защищал его в школе. Когда Мосасу стал работать на Горо-сан, Харуки ощутил себя преданным. Во время перемен он заполнял альбомы карандашными рисунками, находя приют в безопасности учительской. Дома царила тяжелая атмосфера: младший брат никогда не повзрослеет, а мать сутками работает. Его учительница рисования, чей муж и братья были полицейскими детективами, предложила Харуки пойти в полицейскую академию. И, как ни странно, она не ошиблась с рекомендацией. Харуки полюбил академию с ее правилами и иерархией. Он выполнял приказы, и делал это очень хорошо. Ему было проще начать жизнь в новом месте, где его никто не знал.

— Почему ты здесь? — спросил Харуки.

Солнце было уже очень низко, и оранжево-красное сияние озаряло улицу.

— Я жду Юми. Она работает на твою мать. Мы никому не говорим, что встречаемся. Хотя, я думаю, что твою мать это не заботит.

— Я ничего не скажу, — кивнул Харуки, подумав, что Мосасу стал очень симпатичным, а в костюме управляющего он выглядел очень взрослым.

Окна мастерской все еще ярко светились, и девушки работали, склонив головы к рабочим столам. Когда Юми была сосредоточена на работе, она ни на что не отвлекалась. Мосасу не умел так тихо проводить время, он предпочитал шум и суету патинко-салона. Он считал, что жизнь похожа на игру, где можно регулировать рычаги и настройки, но фактор неопределенности все равно неодолим. Он думал, что клиенты пытаются на автоматах патинко исправить то, что не устраивает их в реальной жизни.

— Видишь ее? — Мосасу с гордостью указал на Юми: — Вон там! За четвертым столом…

— Юми-сан? Да, я встречал ее. Она хорошая швея и очень элегантная девушка. Тебе повезло, — сказал Харуки. — А как твоя работа? Ты сделал состояние?

— Приходи к нам непременно. Сейчас я в «Парадису-7». Приходи завтра. Я там день и ночь, кроме тех случаев, когда встречаюсь с Юми и провожаю ее на английский.

— Не знаю. Я должен побыть с братом, пока я дома.

— Я слышал, с ним проблемы.

— Поэтому я вернулся домой. Мать говорит, что он становится странным. Говорит все меньше и меньше. Врачи не знают, что делать. Они рекомендуют поместить его в специальное учреждение. Якобы он будет счастливее с такими, как он сам, но я в этом сомневаюсь. Эти места могут быть… — Харуки медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Конечно, мама никогда не позволит. Дайсукэ — очень хороший ребенок. — Харуки сказал это тихо, понимая, что Дайсукэ будет его ответственностью, когда мать уже не сможет о нем заботиться, и жену Харуки придется выбирать ту, что будет добра к Дайсукэ и их стареющей матери.

— Юми говорит, что ему было бы лучше в Америке. Но она всегда думает, что все и для всех лучше в Америке.

Мосасу считал, что его подруга преувеличивает достоинства Америки.

— Юми говорит, что в Америке лучшие врачи. — Мосасу пожал плечами.

— Наверное, так. — Харуки улыбнулся, он часто желал жить где-то в другом месте, где он никого не знал.

Юми заметила старшего сына ее работодательницы рядом с Мосасу. Поворачивать назад было бы неудобно.

— Ты знаешь Харуки-сан, — сказал Мосасу, улыбнувшись Юми. — Он был моим единственным другом в школе. А теперь он будет бороться с преступностью!

Юми кивнула, неловко улыбаясь.

— Юми-сан, приятно видеть вас снова. Мы с другом много лет не виделись.

— Вы надолго приехали из академии, Харуки-сан?

Харуки кивнул, потом объяснил, что дома его ждет Дайсукэ. Однако пообещал заглянуть к Мосасу в патинко-салон следующим утром.

Их английский класс встречался в большом конференц-зале новой корейской церкви, построенной недавно на крупные пожертвования некоторых состоятельных семей. Несмотря на европейское имя, учитель Джон Мэримен был корейцем, которого младенцем усыновили американские миссионеры. Английский язык стал для него родным. Благодаря отличному питанию, богатому белком и кальцием, Джон вырос значительно выше большинства корейцев и японцев и казался гигантом, а благодаря воспитанию приобрел иностранные манеры и явный американский акцент. Если бы не его терпеливая корейская жена, которая умела тактично объяснить окружающим, что Джон хороший человек и ведет себя, как умеет, он бы нередко попадал в неприятности из-за многочисленных культурных промахов.

Для пресвитерианского пастора Джон был слишком веселым. Но его образование и глубина веры не вызывали сомнений. Приемная мать, Синтия Мэримен, наследница производителя автомобильных шин, отправила его в Принстон и Йель изучать богословие, а потом, с одобрения родителей, он вернулся в Азию, чтобы распространять евангельское учение.

Юми восхищала учителя своими успехами, а пастор Джон был для нее живым воплощением корейца из лучшего мира, где их соотечественников не считали шлюхами, пьяницами или ворами. Мать Юми, проститутка и алкоголичка, спала с мужчинами за деньги или спиртное, а отец, сутенер и пьяница, часто попадал в тюрьму. Три старших сестры по матери были неразборчивы в сексуальных связях и вели себя, как животные. Младший брат умер в детстве, а Юми в четырнадцать лет забрала младшую сестру и ушла из дома, кое-как выживая за счет работы на текстильных фабриках, пока сестра не умерла. За эти годы Юми стала отличной швеей. Она отказывалась признавать свою семью, проживавшую в одном из худших районов Осаки. Если на улице она замечала женщину, которая имела мимолетное сходство с ее матерью, Юми переходила на другую сторону или разворачивалась и спешила в противоположном направлении. После просмотра американских фильмов она решила, что однажды будет жить в Калифорнии и станет швеей в Голливуде. Она знала корейцев, вернувшихся в Северную Корею, и тех, кто вернулся на Юг, но она не чувствовала привязанности к незнакомой родине. Корейское происхождение стало для нее просто еще одним бременем, вроде бедности или позорной семьи. До встречи с Мосасу Юми никого не пускала в свою постель, и теперь, когда привязалась к нему, она хотела, чтобы они вместе переехали в Америку, где их не будут презирать или игнорировать. Ребенка в этой жизни она себе не представляла.

Английский класс посещало пятнадцать учеников. До появления Мосасу Юми была лучшей ученицей пастора Джона. У Мосасу оказалось огромное преимущество, поскольку в течение многих лет он учился вместе с Ноа, но Юми не возражала. Каждый урок начинался с того, что пастор Джон задавал каждому ученику серию вопросов.

— Моисей, — спросил пастор Джон, — как дела в патинко-салоне? Ты сделал много денег сегодня?

Мосасу рассмеялся.

— Да, пастор Джон. Сегодня я заработал много денег. Завтра сделаю больше! Тебе нужны деньги?

— Нет, спасибо, Моисей. Но, пожалуйста, не забудь помочь бедным, Моисей.

— В патинко деньги не мои, пастор Джон. Мой босс богат, но я еще не богатый человек. Однажды я буду богатым.

Джон повернулся к Юми.

— Юми, сколько мундиров ты сшила сегодня?

Юми улыбнулась, слегка порозовев.

— Сегодня я сшила два жилета, пастор Джон.

Джон оставил прекрасную и удобную жизнь в Принстоне, штат Нью-Джерси, потому что жалел бедных корейцев в Японии. В его чудесном детстве, наполненном теплом любящих родителей, он всегда переживал за корейцев, которые потеряли свою страну. Моисей и Юми никогда не видели Кореи. Его родители приняли его одного, у него не было братьев и сестер. Почему ему повезло больше, чем другим? Почему он стал «избранным» — такое слово всегда использовала его мать. «Мы выбрали тебя, наш дорогой Джон. У тебя была прекрасная улыбка, даже в самом раннем детстве. Ты был таким ласковым ребенком».

Преподавание английского класса не являлось частью его работы в качестве пастора. Джон любил звуки английских слов, звуки американской речи. Он хотел поделиться этим с бедными корейцами в Осаке. Он хотел, чтобы они знали другой язык, не только японский. Его биологические родители оставили его одного. Джон не знал, сколько ему лет. Приемные родители выбрали для него день рождения Мартина Лютера, 10 ноября. Единственное, что он знал о родителях, это то, что они покинули арендованную комнату рано утром, не заплатив хозяевам, и оставили его. Каждый раз, когда Джон видел немолодую кореянку, которая по возрасту могла бы быть его матерью, он спрашивал себя — а вдруг это она. Он хотел бы встретиться с биологическими родителями и дать им дом, обеспечить им тепло и еду.

Пастор Джон спросил одну из учениц, что она делает во время дождя. Мосасу смотрел на Юми вместо того, чтобы слушать, как девушка спотыкается, пытаясь вспомнить слово «зонтик». Он любил разглядывать ее мягкий профиль, темные грустные глаза и высокие скулы.

— Моисей, как ты можешь выучить английский, если будешь просто смотреть на Юми? — рассмеялся Джон.

Юми снова покраснела.

— Веди себя прилично, — прошептала она Мосасу по-японски.

— Не могу остановиться, пастор Джон. Я люблю ее, — заявил Мосасу.

Джон был в восторге.

— Вы двое поженитесь? — спросил пастор Джон.

Юми была ошеломлена этим вопросом.

— Она выйдет за меня замуж, — сказал Мосасу. — Я уверен.

— Что? — воскликнула Юми.

Женщины за их спинами рассмеялись. Двое учеников-мужчин громко вздохнули.

— Это здорово, — сказал Джон. — Я думаю, мы являемся свидетелями предложения. Proposal означает «предложение пожениться».

— Конечно, ты выйдешь за меня, Юми-тян. Ты же любишь меня, и я очень сильно люблю тебя. Мы поженимся. У меня есть план, — спокойно сказал Мосасу по-английски.

Юми закатила глаза. Он знал, что она хочет поехать в Америку, но он собирался остаться в Осаке и открыть собственный патинко-салон. Он намеревался обеспечить свою мать, тетушку, дядю, бабушку, когда разбогатеет. Он не сможет сделать такие деньги в Лос-Анджелесе, объяснял он. Он не мог покинуть свою семью, и Юми знала это.

— Мы с тобой любим друг друга, Юми-тян. — Мосасу улыбнулся и взял ее за руку.

Юми склонила голову, хотя и была оскорблена. Она никогда не могла сердиться на него. Он был единственным другом за всю ее жизнь.

### 18

Токио, март 1962 года


— Он женат? — спросила Акико, ее глаза сверкнули.

— Да. Женат, и его жена через несколько месяцев должна родить, — ответил Ноа.

— Я хочу больше узнать о твоей семье, — умоляла она.

Ноа встал, чтобы одеться.

Акико училась на социолога. Она собирала обрывочные сведения, и он был ее любимой загадкой. Но чем больше она спрашивала, тем сдержаннее он становился. Все в нем увлекало ее, но Ноа не хотел быть увлекательным. Он хотел просто быть с ней. Он не возражал, когда она изучала других. Он был ее первым корейским любовником. В постели она хотела, чтобы он говорил по-корейски.

Не желая становиться предметом исследования, Ноа не говорил о своей матери, которая продавала кимчи, а потом конфеты, чтобы он мог ходить в школу, или об отце, который умер от сурового тюремного заключения. Он не стыдился своего прошлого. Он возмущался ее любопытством. Акико была японкой из семьи высшего класса, она выросла в Минами-Асабу; ее отцу принадлежала торговая компания, и ее мать играла в теннис с экспатами в частном клубе. Акико обожала грубый секс, книги из других стран и разговоры.

— Вернись ко мне, — сказала она кокетливо.

Ноа шагнул к футону.

После лекций они занимались любовью в арендованной комнате Ноа — очень большой для студента университета, с двумя квадратными окнами, через которые свободно лился утренний свет, огромным двойным футоном и пушистым бежевым ковром. Толстые груды романов покрывали большой сосновый стол: Диккенс, Толстой, Бальзак и Гюго. Светила причудливая электрическая лампа с абажуром зеленого стекла.

Акико жила в роскошной семейной квартире в Минами-Асабу, и ее комната была в два раза больше, чем у него, но она почти все время оставалась у Ноа. Ее вещи прижились на его столе, в его ванной и в шкафу.

Несмотря на все усилия Акико, Ноа не смог так скоро повторить секс. Смущенный, он закончил одеваться. Она тоже поднялась, чтобы выпить чашку чая. В квартире не было кухни, но у Ноа имелся электрический чайник, который купил для него Хансо.

— Какой он? — спросила Акико, насыпая чайные листья в металлический заварочный чайник.

— Кто?

— Ко Хансо, твой благодетель. Ты оставляешь меня через десять минут, чтобы встретиться с ним. Вы всегда встречаетесь в первый день месяца.

Ноа не говорил ей этого, но, конечно же, она догадалась. Акико хотела встретиться с Хансо. Она много раз просила об этом, но Ноа не думал, что это уместно.

— Он хороший друг семьи. Я говорил тебе. Моя мать и бабушка знали его прежде, чем они приехали в Японию. Он из Чеджу, а это не очень далеко от Пусана. Ему принадлежит строительная компания.

— Он красив?

— Что?

— Он красивый, как ты? Корейские мужчины хороши собой.

Ноа улыбнулся. Что он мог сказать об этом? Конечно, не все корейцы были красивы, и не все выглядели плохо. Они просто люди. Акико любила делать обобщения.

Акико поставила чайную чашку и игриво толкнула его на футон, так что Ноа упал на спину. Она оседлала его и сняла рубашку. На ней был белый хлопковый бюстгальтер и трусики. Она выглядела такой красивой. Черные блестящие волосы струились вдоль ее бледного лица.

— Он такой, как ты? — она потерлась о него.

— Нет-нет, мы совсем разные. — Ноа выдохнул и осторожно снял ее с бедер, озадаченный собственным ответом. — То есть я не знаю. Он щедрый человек. Я уже говорил тебе: у него нет сына, а его дочери не хотят идти в университет, поэтому он меня поддерживает. Я намереваюсь вернуть ему деньги.

— Зачем возвращать деньги? Разве он этого требует?

— Я не знаю. — Ноа достал носки из комода. — Это долг, я заплачу ему.

— Ты не хочешь остаться со мной? — Акико сняла бюстгальтер, продемонстрировав совершенную грудь.

— Ты соблазняешь меня, красотка, — сказал он. — Но я должен идти. Увидимся завтра, дорогая?

Он сказал себе, что нет времени заниматься сексом, даже если у него будет еще одна эрекция, в чем он сомневался.

— Разве я не могу встретиться с ним, Ноа-тян? Когда я встречу твою семью?

— Он не моя семья, и я не знаю. Я тоже не встречался с твоей семьей.

— Ты не захочешь встречаться с моими родителями. Они расисты, — сказала она.

— О, увидимся завтра.

Суши-бар находился менее чем в миле от его дома. Интерьер был недавно отделан свежим кедром, и стены издавали слабый запах чистой, новой древесины. Хансо предпочитал встречаться с Ноа в отдельном кабинете в задней части. Никто их не беспокоил, кроме официантов, подававших исключительные деликатесы, привезенные из удаленных рыбацких деревень.

Обычно двое мужчин говорили о занятиях, потому что Хансо было любопытно, каково это — посещать такой чудесный легендарный университет. Едва заработав деньги, Хансо нанял учителей и изучил корейские и японские иероглифы, чтобы читать сложные японские и корейские газеты. Он знал много богатых, сильных и храбрых людей, но особо почитал образованных, способных писать красиво и хорошим стилем. Он искал дружбы значительных журналистов, потому что восхищался их талантом, умением формулировать мысли. Хансо не верил в национализм, религию и даже в любовь, но он доверял образованию.

Когда все три его дочери бросили школу и посвятили себя сплетням и нарядам, он стал презирать жену, которая позволила этому произойти. Девочки росли неглупыми, а она позволила им выбросить разум и шансы получить образование, как мусор. Дочери оказались потеряны, но теперь у него был Ноа. Тот рекомендовал ему книги, и Хансо их читал, потому что хотел знать то, что знал его сын.

Они сидели на татами, за столом из акации.

— Возьми еще морского ежа. Шеф-повар заказал его для нас с Хоккайдо, доставили прошлой ночью, — сказал Хансо.

Ему приятно было смотреть, как Ноа ел редкие лакомства, которые сам он позволял себе регулярно.

Ноа с благодарностью кивнул и закончил свою порцию. Ему не нравился этот вид пищи. Но он знал, как вели себя японцы, и мог уверенно имитировать их манеры, поэтому он съел все, что было поставлено перед ним. Однако он предпочитал простую питательную еду, как большинство корейцев. Богатые японцы считали такую обильную еду-топливо чем-то вульгарным. В присутствии своего благодетеля Ноа вел себя, как японец, не желая разочаровать Хансо.

Когда Ноа наливал саке в дорогую чашку Орибе, его удивило осторожное постукивание снаружи по бумажному экрану.

— Войдите, — сказал Хансо.

— Простите, Ко-сан, — сказала молодая официантка в простом кимоно и без косметики.

— Да? — сказал Хансо.

— Пришла женщина, которая говорит, что хотела бы приветствовать вас.

— Меня?

Официантка кивнула.

— Хорошо, — сказал Хансо, слегка насторожившись: мало кто знал, что он ужинал в этом ресторане.

Возможно, один из секретарей передал сообщение для него, но это было странно. Водитель и телохранитель Хансо остались за пределами ресторана, и он не знал, не следует ли ждать опасности.

Официантка закрыла дверь-экран, а через несколько мгновений снова постучала. На этот раз Ноа встал и сам открыл дверь. Ему захотелось размять ноги после еды.

— Акико? — сказал он растерянно.

— Привет, — сказала она, стоя рядом с официанткой и ожидая приглашения.

— Это твоя подруга, Ноа? — спросил Хансо, улыбаясь красивой девушке, которая выглядела как японка.

— Да.

— Добро пожаловать. Присаживайтесь. Вы хотели меня видеть?

— Ноа подумал, что я должна зайти и поздороваться с его благодетелем, поэтому я пришла по его настоянию, — улыбаясь, сказала Акико.

— Да. — Ноа не знал, почему поддержал эту версию. — Я должен был упомянуть, что Акико может зайти.

— Я очень рад встретиться с подругой Ноа. Вы должны присоединиться к нам за трапезой. — Он обратился к официантке: — Пожалуйста, принесите посуду для нашей гостьи.

Хансо обрадовался, что мальчик захотел познакомить его со своей девушкой. Вскоре перед ней появилась миска и чашка для вина. Сам шеф-повар принес им блюдо из жареных устриц, посыпанных прозрачными хлопьями английской соли. Ноа налил Хансо чашечку вина, затем Хансо налил чашку для Акико.

— За новых друзей, — сказал Хансо, поднимая чашку.

### 19

Молодая пара осталась стоять у двери ресторана, а Хансо сел в свою машину. Акико и Ноа низко поклонились в направлении заднего пассажирского сиденья, где был Хансо. Шофер закрыл дверь, поклонившись паре, затем сел за руль и повез Хансо на следующую встречу.

— Я не понимаю, почему ты так расстроен, — сказала Акико, все еще улыбаясь, как правильная японская школьница, хотя Хансо уже исчез. — Ко-сан замечательный. Я рада, что встретила его.

— Ты солгала. — Голос Ноа дрогнул. — Я не приглашал тебя на ужин. Зачем ты сказала это Ко-сан? Могло обернуться плохо, а этот человек важен для нашей семьи.

— Ничего не произошло. Это был обычный ужин с родственниками. Я на десятках таких бывала. Я вела себя отлично. И он мне понравился, — сказала Акико, озадаченная раздражением Ноа. — Ты стыдишься меня? — Она рассмеялась, испытывая странный восторг от непривычного волнения молодого человека, обычно спокойного.

Она коснулась его руки, и он сделал шаг назад.

— Акико, почему ты всегда должна быть права? Почему ты всегда должна взять верх? Почему я не могу сам решить, когда и где ты можешь встречаться с кем-то важным для меня? — пробормотал Ноа.

Акико удивленно уставилась на него, не понимая. Его щеки раскраснелись, он с трудом говорил. Никогда прежде она не видела, чтобы он сердился.

— Что такого? Неужели ты смущен тем, что вы корейцы?

— Что? — Ноа сделал шаг назад и огляделся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. — О чем ты говоришь?

Она собралась с силами и заговорила медленно и спокойно:

— Меня не смущает, что ты кореец. Я думаю, что это здорово. Корейцы умны и трудолюбивы. И красивы, — сказала она, улыбаясь ему кокетливо. — Ты расстроен. Слушай, если хочешь, я могу устроить твою встречу с моей семьей. Может, это изменило бы их…

— Нет, — он покачал головой. — Нет. Больше нет.

Акико подошла ближе к нему.

— Ноа-тян, почему ты так злишься на меня? Ты знаешь, что я считаю тебя самым лучшим. Поехали домой, давай займемся сексом и забудем про все это.

Ноа уставился на нее, как будто видел ее в первый раз, как будто перед ним стоял кто-то чужой, непонятный. Он считал ее не только умным, но и хорошим, достойным человеком. Ноа не заботился о том, чтобы быть корейцем или японцем, когда был с ней. Он хотел быть самим собой, что бы это ни значило. Но это было невозможно. Это было бы невозможно даже с ней.

— Я соберу твои вещи и отправлю их в твой дом. Я больше не хочу тебя видеть. Пожалуйста, никогда не приходи ко мне снова.

— Ноа, что ты говоришь? — Акико была потрясена. — Это корейский характер, которого я раньше не видела? — Она рассмеялась.

— Мы больше не можем встречаться.

— Почему?

— Просто не можем.

— Он твой отец, не так ли? — сказала Акико. — Вы с ним похожи. Ты сказал, что твой отец умер, но он не умер. Ты просто не хотел, чтобы я его видела, потому что скрывал от меня, что твой отец якудза. Как еще объяснить этот нелепый автомобиль и водителя в форме? Как еще он мог бы предоставить тебе такую большую квартиру? Даже мой отец не может мне такую предоставить, а он владеет торговой компанией! Давай, Ноа, перестань злиться. Меня не волнует, что он делает. Это не имеет значения — я не против, что ты кореец, мне все равно, кто твой отец. Разве ты не понимаешь?

Ноа отвернулся и ушел. Он шел, пока не стих ее голос — а она звала его, повторяя снова и снова его имя. Он шел решительно и спокойно, не веря, что любимый человек — да, он любил ее — мог оказаться тем, кого ты никогда не знал. Когда Ноа дошел до железнодорожного вокзала, он медленно спустился по лестнице на платформу. Он чувствовал, что может упасть. Он сел на первый поезд в Осаку.

* * *

Он добрался до дома ранним вечером. Дверь открыла тетя Кёнхи. Но он был не в себе и хотел поговорить с матерью. Дядя Ёсоп спал в задней комнате, а Сонджа занималась шитьем в самой большой, передней комнате. Он не снял пальто и попросил мать выйти на улицу, чтобы поговорить.

— Что такое? Что случилось? — спросила Сонджа, надевая туфли.

Ноа не ответил. Он вышел на улицу подождать ее. Ноа увел ее в сторону от торговой улицы туда, где было меньше людей.

— Это правда? — спросил Ноа. — О Ко Хансо.

Он не мог произнести все вслух, но должен был знать.

— Почему он платит за университет, и почему он всегда был рядом? Вы были вместе… — сказал он.

Сонджа застегнула выцветшее шерстяное пальто, остановилась и посмотрела в лицо сына. Ёсоп был прав. Она не должна была позволять Хансо платить за образование Ноа. Но ей не удалось найти другого пути.

Как она могла сказать «нет»? Для этого не было кредитов. Никто другой не мог помочь. Она всегда боялась присутствия Хансо в жизни Ноа. Ноа работал так тяжело, он заслуживал осуществления своего желания учиться. Исэк сказал, что Ноа поможет корейскому народу, показав превосходство характера и мастерство, и никто не сможет смотреть на него сверху вниз. Сонджа ничего не могла сказать, ее рот пересох. Она думала лишь о том, как благороден был Исэк, давая Ноа свое имя.

— Как могло быть такое? — Ноа покачал головой. — Как ты могла предать его?

Сонджа знала, что он имел в виду Исэка, и она попыталась объяснить.

— Я встретила его, прежде чем познакомилась с твоим отцом. Я не знала, что Ко Хансо женат. Я была девочкой, и я верила, что он женится на мне. Но он не мог, потому что уже имел жену и дочерей. Когда я была беременна тобой, твой отец, Исэк, остановился в нашем пансионе; он женился на мне, хотя он все знал. Пэк Исэк хотел, чтобы ты стал его сыном. Кровь не имеет значения. Ты можешь это понять? В юности можно совершить серьезные ошибки. Но я благодарна за то, что ты мой сын, и благодарна твоему отцу, который женился на мне…

— Нет. — Он с презрением посмотрел на нее. — Такой ошибки я не могу понять. Почему ты не сказала мне раньше? Кто еще знает? — Его голос был холодным.

— Я не думала, что нужно кому-то рассказывать. Послушай меня, Ноа, человек, который решил быть твоим отцом, — это Пэк…

Ноа перебил ее.

— А дядя Ёсоп и тетя Кёнхи — они знают?

— Мы никогда не обсуждали это.

— А Мосасу? Он сын Пэк Исэка? Он не похож на меня.

Сонджа кивнула. Ноа называл своего отца Пэк Исэком — он никогда не делал этого прежде.

— Тогда мой брат…

— Я всегда была верна Пэк Исэку, он мой единственный муж. Ко Хансо нашел нас, когда твой отец был в тюрьме. Он беспокоился, что у нас нет денег.

Часть ее всегда боялась, что Ноа узнает правду, но она верила, что он все поймет, потому что он такой умный и с ним всегда было легко. Но молодой человек, стоявший перед ней, походил на холодный металл, и он смотрел на нее так, будто не знал, кто она.

— Вот почему он всегда помогает нам — почему он нашел для нас ферму.

— Он хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Он хотел помочь тебе. Это не имело никакого отношения ко мне.

— Ты знаешь, что он якудза?

— Нет. Нет, я этого не знаю. Я не знаю, чем он занимается. Он был оптовым торговцем, который жил в Осаке, когда мы встретились. Он покупал в Корее рыбу для японских компаний. Потом приобрел строительную компанию и рестораны. Но я с ним почти никогда не разговаривала…

— Якудза — самые грязные люди в Японии. Они головорезы, преступники. Они запугивают лавочников, продают наркотики, контролируют проституцию. Все худшие корейцы в этих бандах. Я взял деньги на свое образование от якудзы, и ты думала, что это приемлемо? Я никогда не смогу смыть эту грязь со своего имени. Всю жизнь мне говорили, что корейцы сердиты, жестоки, лукавят и обманывают, что они преступники. И я должен был терпеть это. Я старался быть таким же честным и скромным, как Пэк Исэк. Но эта кровь, моя корейская кровь — теперь я знаю точно — это кровь якудзы. Я никогда не смогу изменить этого, что бы я ни делал. Было бы лучше, если бы я никогда не рождался. Как ты могла разрушить мою жизнь? Глупая мать и преступный отец. Я проклят.

Сонджа с удивлением смотрела на него. Будь он маленьким мальчиком, она могла бы сказать ему замолчать, подумать о манерах, но сейчас было поздно. Он не поймет.

— Ноа, — сказала Сонджа, — прости меня. Мне жаль. Я просто хотела, чтобы ты пошел в школу.

— Ты отняла у меня жизнь. Я никто. — Он развернулся, ушел на вокзал и уехал в Токио.

### 20

Осака, апрель 1962 года


Они не часто получали письма, и когда оно вдруг приходило, семья собиралась вокруг кровати Ёсопа, чтобы послушать. Он лежал на спине, голову поддерживала подушка, набитая гречневой шелухой. Конечно, Сонджа узнала почерк сына на конверте. Несмотря на неграмотность, она умела опознать свое имя как на японском, так и на корейском языках. Обычно Кёнхи читала письма вслух, обращаясь к Ёсопу о помощи в сложных случаях. Зрение Ёсопа сильно ухудшилось, он уже не мог читать любимые газеты, поэтому Кёнхи читала их ему нежным голосом. Когда пришло письмо Ноа, лицо Сонджи побелело от страха, а Чанджин уставилась на тонкий лист бумаги, удивляясь, что мог сказать ее внук таким странным образом. Глаза Ёсопа были закрыты, но он не спал.

> «Мама, я ушел из Васеда. Я съехал с квартиры. Я в новом городе и нашел работу. Может быть, это очень сложно понять, но я прошу не искать меня. Я все глубоко обдумал. Я хочу жить и поддерживать свою неприкосновенность. Я хочу начать новую жизнь, и для этого нет другого пути.

> Мне пришлось оплатить несколько счетов, чтобы начать все заново, но как только я заработаю немного денег, я буду присылать вам так часто, как только смогу. Я не буду пренебрегать своими обязанностями. Кроме того, я обязательно заработаю достаточно денег, чтобы погасить долг Ко Хансо. Пожалуйста, убедитесь, что он никогда не будет искать меня. Я не хочу его знать.

> Я посылаю привет тебе, дяде Ёсопу, тете Кёнхи, бабушке и Мосасу. Я сожалею, что у меня не было возможности попрощаться, но я не вернусь. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Это ничем не поможет.

> Твой сын, Ноа».

Письмо было на простом японском, а не на корейском языке, на котором он никогда не писал по-настоящему хорошо. Когда Кёнхи закончила чтение, все молчали. Чанджин похлопала по коленке дочери, затем встала, чтобы пойти на кухню и заняться ужином, оставив Кёнхи и Сонджу — молчаливых, бледных и неподвижных.

Ёсоп выдохнул.

— Что-нибудь вернет мальчика? — спросил он.

Он не думал, что это возможно. В этой жизни слишком много потерь. Ноа и Мосасу не были его собственными детьми, и что с того? Он любил их. После войны, после беды, он смирился со своей смертью и ожидал только будущего мальчиков. Глупое сердце не могло не питаться надеждой. Жизнь казалась почти терпимой. Но теперь бедный мальчик как-то узнал правду. Ёсоп мог понять его гнев, но он хотел иметь хотя бы один шанс поговорить с ним, сказать Ноа, что человек должен научиться прощать, что жизнь без прошения — это вид смерти.

— Неужели он отправился на север Кореи? — спросила Кёнхи у мужа.

Сонджа взглянула на своего шурина.

— Нет, нет. — Подушка Ёсопа громко шуршала, когда он двигал головой из стороны в сторону.

Сонджа закрыла глаза руками. Никто из уехавших на Север не вернулся. Ким Чанго уехал в последний месяц 1959 года, и с тех пор они слышали о нем лишь два раза.

— А Мосасу? Что мы ему скажем? — спросила Кёнхи, не выпуская из рук письмо Ноа.

— Подождите, пока он не спросит о нем. Мальчик так занят. Если он спросит, просто скажите, что вы не знаете. Скажите, что брат сбежал, — сказал Ёсоп, закрыв глаза. — Скажите, что в университете оказалось слишком тяжело для Ноа, поэтому он покинул Токио, и ему было слишком стыдно возвращаться домой.

Сонджа не могла рассказать Мосасу такую историю, он бы никогда этому не поверил, но она не могла сказать ему правду, потому что он отправился бы искать брата. И она не хотела рассказывать Мосасу о Хансо. Мосасу едва ли не ночевал на работе, и у Юми всего несколько недель назад был выкидыш. Мальчику не нужно лишнее беспокойство.

С того вечера, когда Ноа вернулся, чтобы поговорить с ней, Сонджа ежедневно думала о поездке в Токио, но никак не могла собраться. Прошел месяц, и теперь все кончено. Что он сказал ей? Ты отняла у меня жизнь. Сонджа не могла думать, дышать. Все, чего она хотела, это снова увидеть сына. Если это невозможно, лучше умереть.

Вытирая мокрые руки о передник, Чанджин вышла из кухни и сказала, что ужин готов. Чанджин и Кёнхи уставились на Сонджу.

— Ты должна поесть, — сказала Кёнхи.

Сонджа покачала головой.

— Мне нужно идти. Я должна найти его.

Кёнхи схватила ее за руку, но Сонджа освободилась и встала.

— Пусть идет, — сказала Чанджин.

Оказалось, что Хансо жил всего в тридцати минутах езды на поезде. Его нелепо огромный дом выделялся на тихой улице. Высокие резные двери красного дерева, большие окна, двухэтажный массив известняка. После войны дом служил резиденцией американского дипломата. Тяжелые драпировки закрывали то, что находилось внутри, от постороннего взгляда. В юности Сонджа представляла, где Ко Хансо может жить, но ничего подобного и вообразить не могла. Таксист заверил ее, что адрес верный.

Молодая, коротко подстриженная служанка в ослепительно-белом фартуке открыла дверь. Хозяина дома нет, сказала она по-японски.

— Кто там? — спросила немолодая женщина, выходя из гостиной.

Она махнула рукой, и служанка отступила от двери. Сонджа поняла, что это хозяйка дома.

— Ко Хансо, пожалуйста, — сказала она по-японски очень старательно. — Пожалуйста.

— Кто вы?

— Меня зовут Боку Сонджа.

Жена Хансо, Миеко, кивнула. Нищая была кореянкой и хотела денег. После войны корейцев осталось в Японии много и они сделались совершенно бесстыдными, а муж относился к соотечественникам слишком мягко. Она не осуждала его щедрость, но не одобряла дерзость нищих. К тому же вечер — неподобающее время для женщин любого возраста, чтобы ходить по чужим домам с просьбами.

Миеко повернулась к девушке-служанке:

— Дай ей то, что она хочет, и отправь ее прочь. На кухне есть еда, если она голодна. — Муж сделал бы так, и ее отец тоже верил в гостеприимство по отношению к бедным.

Служанка поклонилась, и хозяйка развернулась, чтобы уйти.

— Нет, нет, — сказала Сонджа по-японски. — Нет денег, нет еды. Говорить Ко Хансо, пожалуйста. Пожалуйста. — Она сложила руки, словно в молитве.

Миеко подумала, что корейцы могут быть настойчивыми, как непослушные дети. Им чуждо спокойствие японцев. Ее дети были наполовину этой крови, но, к счастью, они не повышали голоса. Ее отец любил Хансо, утверждая, что он не похож на других, что он настоящий человек и позаботится о ней. Ее отец не ошибся. У нее и ее дочерей было огромное богатство — в Швейцарии, а также скрытое в каменных стенах этого дома.

— Как ты узнала, что он здесь живет? Откуда ты знаешь моего мужа?

Сонджа покачала головой. Она поняла слово «муж». Его жена была типичной японкой лет шестидесяти, она заметно поседела и коротко стригла волосы. Она оставалась очень красивой, с большими темными глазами, окаймленными необычайно длинными ресницами. Изящное зеленое кимоно, тщательно подобранная помада. Женщина выглядела как образец японской красавицы.

— Позови мальчика-садовника. Он говорит по-корейски, — распорядилась Миеко, обращаясь к служанке, а левой рукой велела Сондже оставаться у двери.

Она отметила грубую и изношенную одежду из хлопка, испорченные работой руки. Кореянка не была старой, в ее глазах оставалась какая-то притягательность, но красивой ее тоже не назовешь. Недостаточно привлекательна, чтобы быть шлюхой Хансо. Насколько знала Миеко, все потаскушки Хансо были японками, некоторые моложе их дочерей. И они умели одеваться.

Мальчик прибежал с заднего двора, где занимался прополкой, и робко замер у двери.

— Да, госпожа, — сказал он, поклонившись хозяйке дома.

— Эта женщина — кореянка, — сказала Миеко. — Спроси у нее, откуда она узнала, где живет господин.

Мальчик взглянул на Сонджу, которая выглядела испуганной. На ней было светло-серое пальто поверх простой рабочей одежды. Она выглядела моложе его матери.

— Госпожа, — вежливо обратился он к Сондже, стараясь не тревожить ее. — Чем могу помочь вам?

Сонджа улыбнулась мальчику, увидев беспокойство в его глазах, и вдруг почувствовала, что плачет. В нем не было твердости служанки и хозяйки дома.

— Понимаете, я ищу своего сына, и я думаю, что ваш господин знает, где он. Мне нужно поговорить с вашим хозяином. Вы знаете, где он?

— Как она узнала, что мой муж живет здесь? — повторила свой вопрос жена Хансо.

В своем желании помочь отчаявшейся женщине мальчик забыл про это.

— Хозяйка хочет знать, откуда вы узнали, что здесь живет господин. Я должен дать ей ответ, понимаете?

— Я работала с Ким Чанго в ресторане, владельцем которого был ваш хозяин. Ким Чанго дал мне адрес вашего хозяина, прежде чем уехать на Север. Вы знали господина Кима? Он отправился в Пхеньян.

Мальчик кивнул, вспомнив высокого мужчину в очках с толстыми стеклами, который всегда давал ему карманные деньги на конфеты и играл с ним в футбол на заднем дворе. Господин Ким предлагал мальчику поехать с ним в Корею на корабле Красного Креста, но хозяин запретил.

— Ваш хозяин может знать, где мой сын. Мне нужно найти его. Где находится ваш хозяин? Он здесь сейчас? Я знаю, что он меня примет.

Мальчик посмотрел под ноги и покачал головой, и Сонджа сделала шаг вперед, чтобы войти в дом Хансо. Великолепное фойе напоминало зал старинного железнодорожного вокзала с высокими потолками и светлыми стенами. Она представила, как Хансо спускается по резной лестнице из вишневого дерева, чтобы спросить, кто пришел. На этот раз она готова была умолять его о помощи, чего никогда прежде не делала.

Мальчик обратился к хозяйке и перевел все, что сказала Сонджа.

Жена Хансо пристально посмотрела на плачущую женщину.

— Скажи ей, что его нет, что он уехал надолго. — Миеко добавила, уже покидая переднюю: — Если ей нужны деньги на поезд или еда, дайте, а потом пусть уходит.

— Госпожа, вам нужны деньги или еда? — спросил мальчик.

— Нет-нет, мне просто нужно поговорить с вашим хозяином. Пожалуйста, дитя. Пожалуйста, помоги мне, — сказала Сонджа.

Мальчик пожал плечами, потому что он не знал, где Хансо. Служанка в ослепительно-белом фартуке стояла у двери, как женщина-часовой, и смотрела вдаль, презирая бедных, плохо одетых людей.

— Госпожа, извините, но моя хозяйка хочет, чтобы вы ушли. Не могли бы вы пройти на кухню? В заднюю часть дома? Я могу дать вам поесть.

— Нет, не нужно.

Служанка закрыла входную дверь, а мальчик остался снаружи. Он никогда не ходил через парадную дверь. Сонджа повернулась к темной улице. Полумесяц сиял на темно-синем небе.

Хозяйка вернулась в гостиную, к просмотру журналов, а служанка возобновила работу в кладовой. Из дома мальчик наблюдал, как Сонджа идет к главной дороге. Он хотел сказать ей, что хозяин приходил домой время от времени, но редко ночевал дома. Он путешествовал по всей стране. Хозяева очень вежливо вели себя друг с другом, но не казались обычными мужем и женой. Возможно, потому что они не походили на его собственных родителей. Отец мальчика был плотником, прежде чем умер от болезни печени. Мать, которая никогда не прекращала работать, очень любила своего небогатого и скромного мужа. Мальчик-садовник знал, что хозяин часто ночевал в отеле в Осаке; слуги и повар говорили, что у него есть особняк в Токио, но никто из них не бывал там, кроме водителя, которого звали Ясуда. Мальчик никогда не был в Токио или где-либо еще, кроме Осаки, где родился, и Нагои, где теперь жила его семья. Единственные люди, которые точно знали, где находится хозяин, это Ясуда и телохранитель Чико.

Улица была пуста, только маленькая фигура кореянки медленно двигалась в сторону вокзала, и мальчик-садовник бежал изо всех сил, чтобы догнать ее.

— Госпожа, госпожа, где вы живете?

Сонджа остановилась и повернулась к мальчику.

— В Икайно. Знаешь большую торговую улицу?

Мальчик кивнул, с трудом переводя дыхание.

— Я живу в трех кварталах от торговой улицы, у большой бани. Меня зовут Пэк Сонджа или Сонджа Боку. Я живу в доме с матерью, шурином и невесткой, их зовут Пэк Ёсоп и Чой Кёнхи. Просто спроси у любого, где живет торговка сладостями. Я продаю кондитерские изделия на рынке у вокзала. Я там каждый день. Найди меня, если узнаешь, где Ко Хансо! И когда увидишь его, ты скажешь ему, что я приходила? — спросила Сонджа.

— Да, я попробую. Мы не часто видим его. — Мальчик подумал, что будет неправильно сказать ей, что Хансо почти никогда не бывал дома — он мог не приехать еще много месяцев, может быть, даже год. — Но если я увижу своего господина, я скажу ему, что вы приходили.

Сонджа пошарила в кошельке, чтобы дать мальчику деньги.

— Нет-нет, спасибо. У меня есть все, что нужно. Я в порядке. — Он покосился на изношенные резиновые подошвы ее туфель, такие носила его мать.

— Ты хороший мальчик, — сказала Сонджа и снова заплакала.

Она коснулась его плеча, а затем пошла к вокзалу.

## КНИГА III. 1962–1989 ГОДЫ

> Я предлагаю следующее определение нации: это воображаемое политическое сообщество — воображаемое, как по природе своей ограниченное и суверенное разом. Воображаемое, потому что члены даже самых малых наций никогда не могут знать большинство своих соотечественников, встречаться с ними или даже слышать о них, но в умах каждого из них присутствует образ общения с ними.

> Нацию можно назвать воображаемой в силу ее ограниченности, потому что даже самые большие из них, включающие миллиард людей, имеют конечные, хотя и подвижные границы, за которыми лежат другие народы… Она воображаема и как суверенная структура, поскольку само понятие сложилось в эпоху, когда Просвещение и Революция разрушали легитимность божественной власти, данной через помазание, иерархической и династической… Наконец, это воображаемое сообщество потому, что, независимо от фактического неравенства и эксплуатации, которые могут преобладать в каждой нации, любая из них задумана как глубокое горизонтальное товарищество. В конечном счете именно это братство позволяет стольким миллионам людей за последние два столетия… с готовностью умирать за такое ограниченное воображаемое понятие.

> Бенедикт Андерсон

### 1

Нагано, апрель 1962 года


Ноа не собирался задерживаться в кафе на вокзале Нагано, но он просто не знал, куда идти. Рейко Тамура, веселая и добрая учительница средней школы, была из Нагано, и Ноа вспомнил ее рассказы о метелях, настолько суровых, что в детстве по дороге в школу она едва могла различать уличные фонари. В Осаке иногда шел снег, но ничего похожего на метели в описании Тамура-сан. Ноа всегда хотел посетить ее родной город. Сегодня утром, когда кассир спросил его, куда он едет, Ноа бездумно ответил: «Нагано, пожалуйста».

И вот он здесь. Тамура-сан также говорила о школьной поездке в знаменитый храм Дзенко, где она съела скромный обед-бенто на открытом воздухе в компании одноклассников.

Ноа сидел один за маленьким столиком. Он выпил чая и съел несколько кусков омлета с рисом, размышляя о посещении храма. Он воспитывался как христианин, но уважал буддистов, особенно тех, кто отказался от сокровищ мира. Как всегда, Ноа жалел, что у него было слишком мало времени рядом с Исэком. Мысль о нем опечалила Ноа, а воспоминание о Хансо снова вызвало чувство стыда. Ко Хансо не верил ни во что, кроме собственных усилий — ни в Бога, ни в Иисуса, ни в Будду, ни в божественность императора.

Коренастый официант подошел с чайником.

— Вы всем довольны, господин? — спросил он, подливая в чашку Ноа. — Еда не по вкусу? Слишком много лука? Я всегда говорю об этом повару…

— Рис очень хороший, спасибо, — ответил Ноа, понимая, что уже давно ни с кем не говорил.

У официанта была широкая улыбка, узкие глаза и неровные зубы, а мочки ушей крупные, словно растянутые — такие часто бывают у буддистских статуй. Официант смотрел на Ноа, хотя большинство японцев отвернулись бы из вежливости.

— Вы к нам надолго приехали? — поинтересовался официант, взглянув на чемодан Ноа, стоявший рядом с пустым стулом.

— Хм? — Ноа удивил личный вопрос официанта.

— Прошу прощения за мое любопытство. Мама всегда звала меня болтливой деревенщиной, — со смехом сказал официант. — Я вас раньше не видел. Обычно у нас много клиентов. Очень интересные и респектабельные. А я не могу удержаться от расспросов.

— Ну, что вы, не извиняйтесь. Я слышал много приятного о Нагано и подумал, что стоит жить здесь. — Ноа сам удивился своим словам, ему не приходило в голову поселиться в Нагано, но почему нет? Например, на год?

— Переехать сюда? Как чудесно. Нагано — особенное место, — сказал официант с гордостью. — Вся моя семья отсюда. Восемнадцать поколений. Я не слишком умен, и это маленькое кафе мать купила для меня, чтобы я занимался чем-то определенным! — Официант снова рассмеялся. — Все зовут меня Бинго. Это игра из Америки.

— Меня зовут Нобуо, — с улыбкой ответил Ноа, — Нобуо Бан.

— Бан-сан, Бан-сан, — радостно проговорил Бинго. — Я когда-то любил девушку из Токио по имени Чи Бан, но она меня не любила. Прекрасные девушки меня не любят. Моя жена не прекрасна, зато любит меня! — Он снова засмеялся. — Отличная мысль — поселиться в Нагано. Я был в Токио только один раз, и этого с меня достаточно. Грязно, дорого, все спешат… Простите, вы не из Токио?

— Нет. Я из Кансая.

— Ах, я люблю Кансай. Я был в Киото дважды, и хотя это слишком дорого для такого простого человека, как я, там восхитительный удон.

Ноа улыбнулся. Ему нравилось слушать непринужденную болтовню официанта.

— А чем вы занимаетесь? — спросил официант. — У всех должна быть работа. Моя мать так говорит.

— Она права. Я работал счетоводом. Я также умею читать и писать по-английски. Возможно, кому-то здесь нужен счетовод или бухгалтер. Или, может быть, есть торговая компания, которая работает с иностранными документами.

— Дайте-ка подумать… — Круглое лицо Бинго стало серьезным. — Если вы не слишком придирчивы и если вам нужна работа сразу, патинко-салон нанимает людей. Офисные рабочие места в последнее время редкость, так что это неплохой вариант.

— Патинко?

Ноа попытался не обидеться. Официант подумал, что он кореец? Большинство японцев не предполагали такого, пока он не называл свою корейскую фамилию, Боку. В официальном удостоверении личности из Васеда упоминалось только его японское имя-цумеи, Нобуо Бандо. Ноа не знал, почему отбросил «-до» от своей фамилии, когда представился Бинго, но теперь было слишком поздно менять его.

— Я мало знаю о патинко. Я никогда…

— О, я не хотел вас обидеть. Просто я слышал, что они очень хорошо платят. Такано-сан, управляющий в Нагано, большой человек. И я говорю не о каком-нибудь заурядном патинко-салоне, а о «Космосе», это грандиозное заведение, оно принадлежит одной из старейших местных семей. Они очень часто меняют автоматы и никогда не нанимают иностранцев.

— Э?

— Они не нанимают корейцев или китайцев, но это не имеет значения для вас, так как вы японец. — Бинго энергично кивнул. — Такано-сан всегда ищет умных сотрудников. И хорошо им платит. Но он не может нанимать иностранцев, — Бинго снова кивнул.

— Да-да, — сказал Ноа, как бы соглашаясь с собеседником.

— Такано-сан — наш постоянный клиент. Он был здесь сегодня утром. Каждый день он берет у нас кофе. Черный кофе и два кубика сахара. Без молока. Сегодня утром он говорит мне: «Бинго-сан, у меня болит голова, потому что так сложно найти хороших работников. Сплошные дураки вокруг — головы, как тыквы, и семечки вместо мозгов». — Официант картинно свел толстые мясистые пальцы над головой в комическом подражании страдающему Такано-сан. — Почему бы вам не пойти к нему? Скажите Такано-сан, что это я вас прислал.

Бинго любил делать хорошее людям и заводить знакомства. Он уже организовал три брака для своих школьных друзей. Ноа кивнул и поблагодарил его. Спустя годы Бинго скажет всем, что он был первым другом Бан-сан в Нагано.

Офис Такано располагался в солидном кирпичном здании, почти в двух кварталах от огромного патинко-салона. Хидео Такано оказался элегантным японцем лет под сорок в темном шерстяном костюме с полосатым фиолетовым галстуком и подходящим к нему карманным платком. Он больше походил на продавца одежды. Позади его стола находились два внушительных черных сейфа. Помимо кабинета босса, офис состоял из полудюжины скромных комнат, заполненных сотрудниками в белых рубашках — в основном молодыми людьми и непримечательными женщинами. У Такано были круглые черные глаза, чуть раскосые с наклоном вниз, весьма выразительные.

— Садитесь, — сказал Такано. — Моя секретарша говорит, что вы ищете место клерка.

— Меня зовут Нобуо Бан. Бинго-сан из кафе сказал, что вы искали сотрудников. Я недавно приехал из Токио…

— Ха! Бинго отправил вас ко мне? Но мне не нужно, чтобы кто-то наливал мне кофе. — Такано подался вперед. — Итак, Бинго все-таки слушает мои жалобы.

Ноа улыбнулся. Ко Хансо часто говорил, что мужчина должен выглядеть как можно лучше, если хочет добиться успеха. Всегда говори спокойно и вежливо, даже если сердишься. Так он советовал.

— Итак, друг Бинго-сан, что вы умеете делать? — спросил Такано.

Ноа выпрямился.

— Я вел бухгалтерию в Кансай. Собирал арендную плату, вел книги, прежде чем пошел в университет…

— Университет? В самом деле? Какой?

— Васеда, — ответил Ноа, — но я не закончил учебу по курсу литературы. Я был там три года.

— Литература? — Такано покачал головой. — Мне не нужен сотрудник, который будет читать книги вместо работы. Мне нужен бухгалтер — умный, опрятный и честный. Ему нужно ежедневно быть в офисе, трезвым и аккуратным, никаких проблем с женщинами. — Такано наклонил голову, говоря все это.

— Да, господин. Конечно. Я очень аккуратный бухгалтер, и я очень хорошо умею писать письма.

— Скромный.

Ноа не извинился.

— Я сделаю все возможное, если вы наймете меня, господин.

— Как, говорите, вас зовут?

— Нобуо Бан.

— Вы не местный.

— Нет, господин. Я из Кансай.

— Почему оставили университет?

— Моя мать умерла, и у меня не хватило денег, чтобы закончить учебу. Я надеялся заработать деньги, чтобы однажды вернуться в университет.

— А отец?

— Он мертв.

Такано никогда не верил, когда ему говорили об умерших родителях, но ему было все равно.

— Так почему я должен обучать вас делу, чтобы потом вы ушли и продолжили заниматься литературой? Я не заинтересован в том, чтобы помогать вам окончить университетское образование. Мне нужен бухгалтер, который будет сосредоточен на бизнесе. Какого черта заниматься литературой? Она не приносит денег. Я не окончил даже среднюю школу, а могу нанять вас или уволить. Ваше поколение глупо.

Ноа не ответил. Его семья думала, что он хочет работать в большой компании, но сам он мечтал стать учителем английского языка. После Васеда он мог бы найти место в частной школе. Государственные школы не нанимали корейцев, но он думал, что закон может когда-то измениться. Он считал себя гражданином Японии.

— Итак, у вас нет денег на университет, и вам нужна работа, иначе вас здесь не было бы. Так где вы живете?

— Я прибыл сегодня в Нагано, собирался найти пансион.

— Вы можете спать в нашем общежитии, но сперва придется делить комнату с кем-то еще. Там нельзя курить, и вы не можете приводить девушек. Вам будет предоставлено трехразовое питание в столовой. Рис — сколько хотите, мясо — два раза в неделю. Что касается девочек, есть заведения такого рода. Мне все равно, что вы делаете в свободное от работы время, но ваша первая обязанность — компания. Я очень щедрый управляющий, но провинившихся немедленно увольняю без выходного пособия.

Ноа подумал, говорил ли его младший брат нечто подобное своим новым сотрудникам. Сам факт, что он собирается работать в салоне патинко, как и Мосасу, поразил Ноа.

— Можете приступать сегодня. Найдите Икеду-сан в соседнем кабинете. У него седые волосы. Делайте все, что он прикажет. Он мой главный бухгалтер. В течение месяца — испытательный срок. Если все будет хорошо, я назначу вам достойную зарплату.

— Спасибо, господин.

— Откуда вы?

— Кансай, — ответил Ноа.

— Да, я слышал. Где именно в Кансай?

— Киото.

— Чем занимаются ваши родители?

— Они мертвы, — ответил Ноа, надеясь положить конец этим вопросам.

— Да, вы сказали. Так что же они делали?

— Мой отец готовил удон в лавке.

— Да? — Такано выглядел озадаченным. — Человек из лапшичной отправляет сына в Васеда? В самом деле?

Ноа ничего не сказал, предпочитая показаться лжецом.

— Вы японец? Это правда?

— Да, господин, конечно, я японец.

— Хорошо, хорошо, ступайте. Вам все объяснит подробнее Икеда-сан.

В общежитии патинко-салона жило шестьдесят человек. В первую ночь Ноа досталась одна из самых маленьких комнат, которую он разделил с парнем, храпящим, как сломанный мотор. Потом началась рутина. Утром Ноа быстро умывался, вечерами мылся в общей бане, в столовой получал рис, скумбрию и чай. Он работал методично, и через некоторое время Икеда-сан сказал, что никогда не встречал такого толкового бухгалтера. Когда закончился испытательный месяц, Ноа получил постоянную работу.

Годы спустя Ноа узнал, что сразу понравился японскому владельцу салона. Тот распорядился, чтобы Такано выделил Ноа лучшую комнату и повышение в конце года, но не раньше, потому что слишком быстрый успех нового сотрудника может вызвать досаду других. Владелец подозревал, что Нобуо Бан был корейцем, но ничего не сказал, потому что считал, что это не имеет значения.

### 2

Осака, апрель 1965 года


За три года две беременности Юми закончились выкидышами, и теперь она снова ждала ребенка. Вопреки совету мужа она работала во время прежних периодов беременности. На этот раз ее начальница Тотояма-сан настаивала, чтобы Юми работала дома, но та отказалась.

Весенним вечером Юми завершала пошив партии галстуков-бабочек для униформы отеля, когда ощутила острую боль внизу живота. На этот раз Тотояма-сан не желала слышать возражений. Она послала за Мосасу, который немедленно отвез жену к известному японскому врачу в центр Осаки по рекомендации Тотоямы-сан, а не к обычному врачу Юми в районе Икайно.

— Все просто, у вас очень высокое кровяное давление. При этом женщины часто теряют ребенка, — спокойно сказал доктор.

Его кабинет недавно отремонтировали, и слабый запах краски еще ощущался. Все здесь было белым или сделанным из нержавеющей стали.

Юми ничего не сказала.

— Меня не слишком беспокоят прежние выкидыши. Это печально, но выкидыши раскрывают мудрость природы. Правильно, что вы не рожаете, когда это плохо для вашего здоровья. Но сейчас я не вижу опасности для ребенка — однако для вас ситуация может оказаться опасной. Поэтому всю оставшуюся часть беременности вы должны оставаться в постели.

— Но я должна работать. — Юми выглядела испуганной.

Доктор покачал головой.

— Юми-тян, — сказал Мосасу, — ты должна слушать доктора.

— Я могу работать меньше. Возвращаться домой рано, как настаивает Тотояма-сан.

— Боку-сан, мать может умереть от преэклампсии. Как ваш врач, я не могу позволить вам работать. Пациенты должны слушаться, иначе как я смогу вам помочь?

Знаменитый врач отвернулся от нее, делая вид, что просматривает бумаги на столе. Он записал для нее несколько советов о правильном питании, порекомендовал избегать конфет или слишком большого количества риса. Она не должна набирать большой вес, иначе ребенок будет крупным и естественные роды окажутся затруднительными или невозможными.

— Пожалуйста, звоните мне в любое удобное для вас время. Это важно. Нам нужно принимать меры предосторожности. Но будущая мать имеет право на плохое настроение и небольшие капризы. — Врач улыбнулся им обоим.

Мосасу кивнул, благодарный доктору и за мягкость манер, и за твердость в главном.

Когда пара вернулась домой, Юми легла, и темные волосы рассыпались по подушке. Мосасу сел рядом, скрестив ноги. Он не знал, что сделать для нее. Он никогда не видел, чтобы она плакала или жаловалась. Он знал, что Юми не хотела быть дома одна, не хотела пропускать занятия по английскому языку.

— Принести английские книги? — спросил он.

— Нет, — сказала она, не глядя на него. — Ты должен вернуться на работу, да? Все будет хорошо. Иди.

— Но я могу хоть что-нибудь для тебя сделать?

— Почему мы не можем отправиться в Америку? У нас там была бы хорошая жизнь.

— Ты помнишь, что сказал иммиграционный адвокат? Это почти невозможно.

— Пастор Мариман-сан мог бы нам помочь.

— Зачем ему это делать? Я не стану миссионером, и ты тоже. Ты даже не веришь в Бога. И что бы я делал в Америке? Разве смогу я там зарабатывать столько денег? Я рассчитываю, что ты подумаешь о нас двоих, а вскоре и о нас троих. — Он рассмеялся в надежде, что она тоже улыбнется. — Юми-тян, очень скоро я открою свой салон в Йокогаме, и если он будет успешным, я сделаю больше денег, чем двадцать выпускников колледжей. Тогда я смогу купить тебе все, что захочешь.

— Я сама умею зарабатывать.

— Да, я знаю. Знаю, что ты независимая. Но мне было бы приятно купить что-то для тебя. И тебе понравится Иокогама, это международный город. Там много американцев. Как только у нас будет ребенок, мы съездим туда, посмотрим, как там. Остановимся в прекрасном отеле. И тебе будет легче изучать английский. Ты сможешь пойти учиться, если захочешь. — Мосасу старался не думать о Ноа, который бросил Васеда и убежал без объяснения причин.

— Японцы нас не любят. Как будет жить наш ребенок? — спросила Юми.

— Дочь будет жить с нами. Ей будет хорошо.

Мосасу всегда считал, что их ребенок будет девочкой — такой, как Юми.

Мосасу погладил ее по лбу. Его темная рука выглядела огромной на этом маленьком бледном лбу. Иногда ее лицо было таким печальным, как у разочарованного ребенка. Но он любил ее в любом настроении. Хотя не понимал, что она надеется найти в Америке. Иногда он думал — может, Ноа тоже сбежал в Америку?

— Что еще ты хочешь, Юми-тян?

Она пожала плечами.

— Я не хочу оставаться дома, пока не родится ребенок. Я не люблю быть ленивой.

— Ты никогда не будешь лениться. Это невозможно! — Он засмеялся.

— Мосасу, я чувствую, как она двигается. Я не потеряю этого ребенка.

— Конечно, нет. Доктор сказал, что ребенок в порядке. Малышка-тян будет выглядеть точно как ты. Мы создадим для нее прекрасный дом. И ты станешь замечательной мамой.

Она улыбнулась, не веря ему, но желая, чтобы он оказался прав.

— Моя мать придет к тебе сегодня вечером.

Юми взволнованно взглянула на него.

— Тебе она нравится, дорогая?

— Да, — сказала Юми, и это было правдой.

Юми восхищалась свекровью, хотя они так и не сблизились. Сонджа не навязывалась, предпочитала молчать — и после исчезновения Ноа стала говорить еще реже. Когда Мосасу и Юми предложили ей и Чанджин перебраться в их дом, Сонджа отказалась, заявив, что молодой паре лучше жить без докучливых старушек.

— Я думала, она хочет остаться со своей матерью и тетей Кёнхи.

— Да, но она хочет нам помочь. Я не могу все время быть рядом. Бабушка останется с тетей Кёнхи, чтобы помочь с лавкой. А мама пока поживет у нас.

После двух недель постельного режима Юми стало казаться, что она сходит с ума. Мосасу купил ей телевизор, но она не интересовалась передачами, а изжога мешала ей читать. Запястья и лодыжки настолько отекали, что на них отпечатывались прикосновения пальцев. Сонджа взяла на себя все хлопоты по дому. Все сияло чистотой, в любой час ночи к приходу Мосасу был готов ужин.

Как-то утром Сонджа постучала в дверь Юми, чтобы принести ей завтрак.

— Входи, омони, — сказала Юми.

Ее собственная мать не могла сварить горшок риса или заварить чай, в семье Мосасу из еды сделали культ. Как обычно, Сонджа несла на подносе целый выбор заманчивых блюд, покрытых чистой белой тканью. Юми тошнило, поэтому все, что ей удавалось удержать в последнее время, это рисовая каша.

— Мосасу сегодня рано уехал в Йокогаму, — сказала Юми, которой очень хотелось с кем-то поговорить.

Сонджа кивнула. Она накормила сына завтраком, прежде чем он пошел к поезду.

Юми с восхищением рассматривала поднос с едой.

— Выглядит превосходно.

Сонджа надеялась, что ее невестка будет есть. Она боялась нового выкидыша, но не хотела бы выглядеть обеспокоенной. У ее матери было шесть выкидышей.

— Спасибо, что так заботишься о нас.

Сонджа покачала головой:

— Ничего особенного. Ты сделаешь это для своих детей.

— Мосасу рассказал тебе о моей матери? — Юми взяла ложку.

— Что она работала в баре, — сказала Сонджа.

— Она работала проституткой. Мой отец был ее сутенером. Они не были женаты.

Сонджа кивнула и уставилась на поднос. Когда Мосасу уклончиво рассказал ей о семье Юми, Сонджа так и подумала. Военные годы выдались трудными для всех.

— Я уверена, что она была хорошим человеком, что она заботилась о вас.

Сонджа верила в это. Она любила Хансо, а потом полюбила Исэка. Однако чувства к мальчикам, Ноа и Мосасу, оказались намного сильнее, чем любовь, которую она испытывала к мужчинам.

— Моя мать не очень хорошая. Она била нас. Она больше заботилась о выпивке и деньгах. После смерти брата мы с сестрой убежали, иначе она заставила бы нас работать — делать то, что она сама делала.

Юми никому прежде этого не говорила.

— Мосасу сказал, что твоя сестра скончалась.

Юми кивнула. Сбежав из дома, они с сестрой нашли убежище на заброшенной фабрике одежды. Зимой они обе простудились, и ее сестра умерла во сне. Юми лежала в горячке рядом с мертвым телом сестры почти целый день, ожидая смерти.

Сонджа шагнула к ней ближе:

— Дитя мое, ты слишком много страдала.

Юми не родила девочку. Ее ребенок Соломон был крупным мальчиком, более девяти фунтов веса, даже больше, чем ожидал известный доктор. Роды длились более тридцати часов, и врачу пришлось позвонить коллеге и попросить о помощи. Ребенок родился сильным и здоровым. За месяц Юми полностью восстановилась и вернулась на работу, Соломона она брала с собой в мастерскую. На первой церемонии рождения малыш Соломон схватил хрустящую иену, не обратив внимания на щетку, струну и печенье. Это означало, что его ждет богатая жизнь.

### 3

Йокогама, ноябрь 1968 года


Когда управляющий залом сообщил Мосасу, что пришла полиция, тот предположил, что речь идет о проверке разрешения на автоматы патинко. В кабинете его ждали молодые офицеры из местного участка, он пригласил их сесть, но они остались стоять и молча поклонились. Управляющий залом остался у двери, только теперь Мосасу заметил, что лицо его выглядит необычайно серьезным.

— Господин, — сказал младший из двух офицеров, — ваша семья находится в больнице, и мы пришли за вами. Капитан хотел прийти сам, но…

— Что? — Мосасу вернулся от стола к двери.

— Сегодня утром вашу жену и сына сбило такси. В квартале от школы вашего сына. Водитель был пьян и заснул за рулем.

— С ними все в порядке?

— Ваш сын сломал лодыжку. В остальном он здоров.

— А моя жена?

— Она умерла в машине скорой помощи.

Мосасу выбежал из офиса без пальто.

* * *

Похороны прошли в Осаке, и Мосасу навсегда запомнил некоторые части церемонии ярко, а некоторые — как в тумане. Он крепко держал маленькую руку Соломона, опасаясь, что, если отпустит ее, мальчик может исчезнуть.

Ребенок трех с половиной лет стоял, опираясь на костыль, но настаивал на том, чтобы приветствовать каждого, кто пришел выразить уважение к его маме. Через час он согласился сесть, но остался рядом с отцом. Несколько свидетелей рассказали, что Юми вытолкнула сына на тротуар, когда таксист потерял контроль и машина помчалась на них. Пришло несколько сотен гостей. Это были люди, которых Мосасу знал по работе, прихожане из церкви его отца, которую посещали его бабушка Чанджин и тетя Кёнхи. Мосасу сделал все возможное, чтобы приветствовать их, но едва мог говорить, как будто разом забыл и корейский, и японский. Он не хотел продолжать жить без Юми. Она была не просто любимой женщиной, она была мудрым другом. И он чувствовал, что совершил великую несправедливость, не рассказав ей об этом.

Они так никуда и не поехали. С некоторым трудом им удалось получить паспорта, но большинство корейцев, проживавших в Японии, не могли путешествовать. Они не являлись настоящими гражданами Японии. Можно было получить южнокорейский паспорт через Миньдан, но теперь уже почти никто не хотел связываться с Севером — с Республикой Корея. Мосасу не покидал страну, где родился. И куда бы он поехал? Почему Япония никак не хотела их признавать?

Образы Юми наполняли его ум, и даже когда участники похорон говорили с ним, в ушах его звучали ее полезные английские фразы, выученные по книгам. Юми так и не отказалась от надежды в один прекрасный день переехать в Калифорнию. Впрочем, в последнее время она предлагала Нью-Йорк.

«Мосасу, тебе не кажется, что было бы замечательно жить в Нью-Йорк Сити или в Сан-Франциско?», — спрашивала она время от времени, а он говорил, что не может выбрать между двумя побережьями. «Там никому нет дела, что мы не японцы», — говорила она. «Здравствуйте, меня зовут Юми Бек. Это мой сын, Соломон. Ему три года. Как дела?» Однажды Соломон спросил ее, что такое Калифорния, и она ответила: «Небеса».

После того как большинство гостей ушли, Мосасу и Соломон сели в дальней части погребального зала. Мосасу похлопал мальчика по спине, и его сын прижался к нему, вцепляясь в рукав отца.

— Ты хороший сын, — сказал ему Мосасу по-японски.

— Ты хороший папа.

— Хочешь что-нибудь съесть?

Соломон покачал головой и поднял глаза, когда приблизился пожилой мужчина.

— Мосасу, ты в порядке? — спросил тот по-корейски.

Элегантный мужчина лет шестидесяти, может, чуть за семьдесят, в дорогом черном костюме с узкими лацканами и темным галстуком. Лицо было знакомо, но Мосасу не мог понять, кто это. Не желая быть грубым, Мосасу улыбнулся, но ему хотелось бы остаться без посторонних.

— Это я. Ко Хансо. Неужели я так изменился? Конечно, ты уже стал взрослым мужчиной. Это твой сын? — Хансо коснулся головы Соломона.

Мосасу поднялся со своего места.

— О, да, я знаю, кто вы. Это было так давно. Мама некоторое время искала вас, но не смогла найти. Она думала, что вы знаете, где находится Ноа. Он исчез.

— Это было давно. — Хансо пожал ему руку. — Есть новости от Ноа?

— И да, и нет. Каждый месяц он посылает деньги матери, но не указывает свое местонахождение. Он присылает много денег, поэтому ему не может быть совсем плохо. Мне просто хотелось, чтобы мы знали, где он…

Хансо кивнул.

— Мне он тоже прислал деньги. Чтобы вернуть долг, так он написал. Я хотел отказаться, но нет никакого способа. Я подумал отдать их вашей матери.

— Вы все еще в Осаке? — спросил Мосасу.

— Нет-нет. Сейчас я живу в Токио, рядом с дочерьми.

Мосасу кивнул. Он внезапно почувствовал слабость. Но тут появился водитель Хансо.

— Господин, мне очень жаль беспокоить вас, но там молодая женщина настаивает — говорит, что это чрезвычайная ситуация.

Хансо кивнул и вышел вместе с водителем. Новая девушка Хансо, Норико, поманила его из машины, розовый лак на ногтях ярко сверкнул.

— Папочка пришел! — радостно проворковала она.

— Что случилось? — спросил Хансо. — Я был занят.

— Ничего. Мне стало скучно, мне не хватало моего папочки, — ответила она. — Поедем за покупками, пожалуйста. Я так долго и так терпеливо ждала, когда ты вернешься. И шоферу невесело! Мои друзья в Гинзе сказали, что на этой неделе поступили такие милые сумочки из Франции!

Хансо сел и закрыл дверь машины. Пуленепробиваемые окна поглощали дневной свет. Внутренние лампы седана подчеркивали ровный овал лица Норико.

— Ты позвала меня сюда, потому что хотела пойти по магазинам?

— Да, папочка, — сказала она сладко и протянула маленькую руку к его колену.

Ее богатым клиентам нравилось покупать для девочек симпатичные вещи. Если папочка хотел снять с нее белые хлопчатобумажные трусики, он должен был купить ей предметы роскоши из Франции. Ко Хансо считался самым важным покровителем бара, в котором работала Норико. Мама-сан сказала ей, что Ко Хансо нравились невинные девушки. Шел их второй день, Хансо уже купил ей кошелек «Кристиан Диор». Норико, восемнадцатилетняя победительница конкурса красоты, не привыкла долго ждать клиентов в машине. У нее было дорогое шелковое платье персикового цвета с подходящими туфельками на высоком каблуке и настоящее жемчужное ожерелье, заимствованное у мама-сан.

— Ты когда-нибудь ходила в среднюю школу? — спросил он.

— Нет, папочка. Я нехорошая школьница, — сказала она, улыбаясь.

— Нет, конечно, нет. Ты глупая. Я не выношу глупцов. — Хансо так сильно ударил по лицу девушки, что кровь потекла из ее розового рта.

Она закричала и ударила его кулаком.

Он ударил ее снова и снова, ударил головой о поворотник машины, бил, пока она не затихла. Кровь залила лицо и персиковое платье. Ожерелье покрылось красными пятнами. Водитель сидел неподвижно, пока Хансо не закончил.

— Отвези меня в офис, а затем доставь эту к маме-сан. Скажи мама-сан, что мне все равно, насколько красива девушка, но я не выношу безмозглых девиц. Я был на похоронах. Я не вернусь в бар, пока они не избавятся от этой невежественной твари.

— Извините, господин. Она сказала, что речь идет о чрезвычайной ситуации. Что она должна поговорить с вами или начнет кричать. Я не знал, что делать.

— Ни одна проститутка не может быть важнее похорон. Если бы она заболела, ты должен был отвезти ее в больницу. Все остальное вздор.

Девушка еще дышала. Она обмякла в углу широкого заднего сиденья, как сломанная бабочка.

Водитель паниковал, потому что боялся наказания. Он видел, как один провинившийся потерял часть безымянного пальца, потому что обувь для гостей оказалась расставлена перед домом Ко Хансо не должным образом.

— Прошу прощения, господин. Мне очень жаль. Пожалуйста, простите меня, господин.

— Заткнись. Поехали. — Хансо прикрыл глаза и откинулся на обтянутое кожей сиденье.

После того как водитель доставил Хансо, он отвез Норико в бар, где она работала. Перепуганная мама-сан отвезла ее в больницу, и даже когда хирурги сделали все возможное, нос девушки вряд ли можно было назвать красивым. Мама-сан не могла возместить свои расходы, поэтому отправила Норико к торуко, где та должна была купать и обслуживать мужчин в обнаженном виде, пока не станет слишком старой. Ее сиськи и задница при постоянном контакте с горячей водой продержатся в форме лет пять-шесть. После этого ей найдут другую работу.

Шесть дней в неделю Сонджа отводила внука в школу и забирала его. Соломон посещал международное заведение для малышей, где говорили только на английском. В школе он говорил по-английски, а дома по-японски. Сонджа говорила с ним на корейском языке, а он отвечал по-японски, включая в речь отдельные корейские слова. Соломон любил ходить в школу. Куда бы он ни пришел, слухи о смерти его матери создавали вокруг него своеобразное защитное облако: учителя и друзья были с ним особенно бережны. Соломон считал, что увидит маму на небесах, что она и теперь может видеть его. Она посещала его во снах.

По вечерам бабушка, отец и сын ужинали вместе, часто Мосасу должен был вернуться на работу сразу же после еды. Пару раз друг Мосасу, Харуки Тотояма, приезжал из Осаки, а один раз они отправились в Осаку, чтобы повидаться с семьей, поскольку дядя Ёсоп не мог путешествовать.

Школьный день почти закончился, Сонджа терпеливо ждала снаружи вместе с симпатичными филиппинскими нянями и дружелюбными западными мамами, которые тоже пришли за своими детьми. Сонджа не могла поговорить с ними, но улыбалась и кивала. Обычно Соломон выбегал одним из первых. И на этот раз он попрощался с учителями, обнял бабушку, а потом помчался с другими мальчиками в кондитерскую на углу. Сонджа пыталась поспеть за ним и не обратила внимания на Хансо, который смотрел на нее от машины.

На ней было черное шерстяное пальто, не слишком дорогое, но новое. Она сильно постарела, и Хансо стало жаль ее. Лишь немногим за пятьдесят, но выглядит намного старше. В молодости она казалась яркой и крепкой, такой привлекательной. Даже сейчас воспоминание о ее жизненной энергии возбуждало его. Годы работы на улице сделали лицо темным, морщинистым. Черную глянцевую косу сменила короткая стрижка и седина. Хансо вспомнил о ее большой груди и прекрасных розовых сосках. Они никогда не проводили вместе больше нескольких часов, и ему всегда хотелось любить ее больше, чем один раз за день. У него было много женщин и девушек, но ее невинность и доверие возбуждали его сильнее, чем самые сексуальные шлюхи, готовые на все.

Ее красивые глаза остались прежними, в них мерцал свет. Он страстно любил ее, пожилой мужчина мог любить молодую девушку, которая воскрешала в нем молодость, но ее он любил с какой-то благодарностью и нежностью. Он знал, что любит ее больше, чем любую другую женщину.

Он знал, что она искала его, чтобы спросить про Ноа, но не связывался с ней, потому что не имел никаких новостей. Он не мог разочаровать Сонджу. Он использовал все ресурсы, но тщетно. Ноа исчез. На похоронах Хансо узнал, что Ноа все еще посылает деньги своей матери. Это был след! Хансо решил, что сначала найдет Ноа, затем придет к Сондже, но время не всегда работает на человека. Недавно доктор сказал, что у него рак простаты…

Когда Сонджа прошла мимо его машины, Хансо приоткрыл окно и окликнул ее.

Она ахнула.

Хансо сказал водителю, чтобы тот оставался на месте, и вышел.

— Я поздно добрался на похороны Юми. Мосасу сказал, что ты уже ушла. Ты живешь с ним сейчас, верно?

Сонджа стояла на тротуаре и молча смотрела на него. Кажется, он не стареет. Неужели прошло одиннадцать лет с тех пор, как она в последний раз его видела? Его кабинет, счастливый Ноа, затем этот дорогой ужин в честь поступления Ноа в университет Васеда. Ноа исчез шесть лет назад. Сонджа обернулась на внука, который ворвался в магазин с другими мальчиками, листал комиксы, болтал с товарищами, которые покупали конфеты. Сонджа развернулась и пошла в сторону Соломона. Мосасу упомянул, что Хансо приходил на похороны, но ни слова не сказал об их разговоре про Ноа.

— Разве ты не можешь минутку поговорить со мной? Маленький мальчик в порядке. Он в магазине. Ты видишь его через стекло.

— Я умоляла твою жену сказать тебе, что я тебя ищу. Если не она, то мальчик должен был сказать тебе об этом. Но ты не откликнулся. Шесть лет прошло с тех пор, как я пошла в твой дом. Шесть лет.

Хансо открыл рот, но Сонджа перебила его.

— Ты знаешь, где он?

— Нет.

Сонджа подошла к кондитерской.

Хансо коснулся ее руки, и Сонджа сильно оттолкнула его ладонь, отбросив ее назад. Шофер и телохранитель, который стоял рядом с машиной, побежали к нему, но он отмахнулся от них.

— Сонджа…

— Почему ты беспокоишь меня сейчас? Почему ты не можешь оставить меня в покое? Ноа ушел от меня. — Ее мокрые сияющие глаза моргнули, лицо на мгновение вновь стало молодым, прежним.

— Могу я отвезти тебя и Соломона домой? Может быть, мы зайдем в кафе? Мне нужно поговорить с тобой.

Сонджа смотрела на большие квадраты бетона под ногами, не в силах остановить поток слез.

— Я хочу видеть своего сына.

— Почему ты обвиняешь меня? Я просто хотел отправить его в университет!

— Это моя вина, что я дала тебе возможность общаться с ним. Как мне жаль, что я вообще тебя встретила!

Прохожие начали оборачиваться на них, мальчик все еще был в магазине.

— Ты самый худший человек, потому что ты не отпускаешь, пока не сделаешь по-своему.

— Сонджа, я умираю.

### 4

Прижимая к животу стопку комиксов, Соломон тихо сидел между Сонджей и Хансо на заднем сиденье большого седана.

— Сколько тебе лет? — спросил Хансо.

Соломон поднял три пальца.

— Неплохой улов! Собираешься все это прочитать? — спросил Хансо, указывая на новые комиксы мальчика. — Ты уже умеешь читать?

Соломон покачал головой.

— Я подожду, пока Тото придет сегодня вечером, он может почитать мне. — Мальчик открыл красную сумку и положил туда комиксы.

— Кто такой Тото? — спросил Хансо.

— Он друг моего папы, еще с детства. Он настоящий японский полицейский. Он ловит убийц и разбойников. Я знаю его с тех пор, как родился.

— Все это время? — улыбнулся Хансо.

Мальчик серьезно кивнул.

— Бабушка, а что будет нам с Тото на ужин? — спросил Соломон.

— Рыбные оладьи-чон в кляре и тушеная курица-чорим с овощами, — ответила Сонджа.

Харуки Тотояма приезжал этим вечером и планировал остаться на выходные, и она уже спланировала все угощения.

— Но Тото любит мясные пулькоги. Это его любимая еда.

— Я могу сделать их завтра вечером.

Хансо, внимательно наблюдая за Соломоном, сказал:

— Я люблю чорим. Такое блюдо делают только в очень хорошем доме. Кто угодно может слепить и запечь пулькоги в ресторане, но только твоя бабушка может сделать…

— Ты хочешь встретиться с Тото? Он мой лучший взрослый друг.

Сонджа покачала головой, но Хансо проигнорировал ее.

— Я знаю твоего отца с тех пор, как он был мальчиком твоего возраста. Я бы с удовольствием поужинал у вас дома. Спасибо, Соломон.

В передней комнате Сонджа сняла пальто и помогла Соломону. Едва избавившись от пальто, мальчик побежал в свой уголок, чтобы посмотреть новые комиксы. Хансо последовал за Сонджей на кухню. Она положила креветочные чипсы в небольшую корзину и достала питьевой йогурт из холодильника.

— Соломон, — позвала она.

Мальчик прибежал за подносом с закусками и осторожно унес его к себе.

Хансо сел за высокую стойку в западном стиле.

— Хороший дом.

Сонджа не ответила.

Они жили в совершенно новой трехкомнатной квартире в западной части Йокогамы. Конечно, Хансо проезжал мимо этого дома раньше, он видел внешнюю сторону всех мест, где она когда-либо жила. За исключением фермерского дома во время войны, этот стал первым, в который он вошел. Мебель напоминала обстановку из американских фильмов: мягкие диваны, высокие деревянные обеденные столы, хрустальные люстры и кожаные кресла. Хансо догадался, что семья спала на кроватях, а не на полу или футонах. В доме не было старых вещей, и никаких следов корейского или японского быта. Просторная кухня выходила окнами на сад камней.

Сонджа не разговаривала с ним, но уже не сердилась. Хансо смотрел на ее фигуру в верблюжьем свитере и коричневых шерстяных брюках. Он никогда не видел ее полностью обнаженной, они занимались любовью на улице. Его прекрасная жена не имела ни крупных бедер, ни большой груди, и он трахал ее грубовато, потому что она ненавидела, когда к ней прикасались. Перед постелью он посещал баню, а после занятий сексом она подолгу принимала ванну, как бы поздно ни было. После рождения трех девочек он бросил попытки зачать сына. Даже его тесть, который нравился Хансо, ничего не говорил о других его женщинах.

Он считал, что она сделала глупость, отказавшись стать его женой в Корее. Какая разница, что в Японии у него была жена? Он бы отлично позаботился о ней и Ноа. У них родились бы другие дети. Ей никогда не пришлось бы работать на открытом рынке или в кухне ресторана. Тем не менее он восхищался ее характером и неподкупностью. В Токио можно купить девушку за флакон французских духов или пару итальянских туфель. Сонджа была не такая.

Сонджа открыла синюю жестянку импортного печенья и выложила его на тарелку. Она наполнила чайник горячей водой и всыпала щедрую горсть чайных листьев. Ей нетрудно было вспомнить время, когда не хватало денег на чай.

— В первый день каждого месяца Ноа присылает мне наличные деньги с кратким примечанием, что он здоров. Почтовые штемпели всегда разные, — сказала она.

— Я искал Ноа. Сонджа, он и мой сын, я не перестаю искать его.

Она налила ему чашку чая и извинилась за свою резкость, а потом вышла в ванную комнату.

Отражение в зеркале в ванной разочаровывало ее. Ей было пятьдесят два. Кёнхи, которая всегда носила шляпу и перчатки, чтобы защитить кожу от пятен и морщин, выглядела намного моложе, хотя была на четырнадцать лет старше. Сонджа коснулась коротких седых волос. Она никогда не отличалась красотой, а теперь считала, что ни один мужчина ее не захочет. Эта часть ее жизнь закончилась со смертью отца Мосасу. Коренастая и морщинистая, она выглядела простой трудолюбивой женщиной, и появление денег не сделало ее привлекательной. Давным-давно она хотела Хансо больше собственной жизни. Даже когда она порвала с ним, она хотела, чтобы он вернулся, нашел ее, удержал.

Теперь Хансо было семьдесят, но он мало изменился, пожалуй, даже стал благороднее. Он аккуратно стриг густые белые волосы и приглаживал их ароматизированным маслом. Тонкий шерстяной костюм и ботинки ручной работы придавали ему облик солидного, уважаемого господина. Никто бы не принял его за босса якудзы. Сонджа умылась холодной водой. Вопреки всему, она хотела ему нравиться, и от этого ей стало неловко. Сонджа вытерла лицо и выключила свет.

На кухне Хансо ел печенье.

— Ты в порядке?

Она кивнула.

— Мальчик очень славный и хорошо себя ведет.

— Мосасу заботится о нем.

— Когда он будет дома?

— Скоро. Я лучше займусь ужином.

— Могу я тебе помочь? — Хансо притворился, что снимает пиджак.

Сонджа засмеялась.

— Наконец. Я думал, ты забыла, как улыбаться.

Они отвернулись друг от друга.

— Ты действительно умираешь? — спросила она.

— Рак предстательной железы. У меня очень хорошие врачи. Я не думаю, что умру завтра. Во всяком случае, не так скоро.

— Тогда ты солгал.

— Нет, Сонджа. Мы все умираем.

Она злилась на него из-за лжи, но в то же время чувствовала благодарность. Она когда-то любила его и не могла вынести мысль о его скорой смерти.

Соломон вздрогнул от счастья, когда дверь открылась. Закатав рукав красного свитера, Соломон поднял левую руку, согнул ее в локте, подхватил ее правой и сделал вид, что стреляет. Харуки упал на пол и застонал, как умирающий.

— Ага, кайдзю побежден! — крикнул Соломон.

— Очень приятно снова видеть вас, — сказал Мосасу Хансо. — Это мой друг Харуки Тотояма.

— Рад познакомиться, господин Тотояма.

Соломон снова «прицелился».

— Помилуй, великий Ультрамен. Кайдзю Тото должен поздороваться с твоей бабушкой.

— Рада видеть тебя, — сказала Сонджа.

— Папа вчера купил мне новый выпуск «Ультрамена», — сообщил Соломон Тотояме.

— Везунчик, — сказал Харуки.

— Давай я покажу тебе! — Соломон потянул взрослого друга за собой.

Хансо собирал сведения обо всех людях, появлявшихся в жизни Сонджи. Он знал все и о детективе Харуки Тотояме, старшем сыне швеи из Осаки. У него не было отца, а младший брат рос умственно отсталым. Харуки был гомосексуалистом и недавно обручился с женщиной старше его самого, которая работала у его матери. Тем не менее Харуки пользовался уважением в своем полицейском участке.

Ужин прошел в приятной дружеской атмосфере.

— Почему ты не можешь переехать в Йокогаму и жить с нами? — спросил Соломон у Харуки.

— Хм. Звучит заманчиво. Здесь я смогу играть в Ультрамена каждый день. Но Соро-тян, моя мать и брат живут в Осаке. Так что я тоже буду жить там.

— О, — вздохнул Соломон. — Я не знал, что у тебя есть брат. Он старше или моложе?

— Моложе.

— Я бы хотел встретиться с ним, — сказал Соломон. — Мы могли бы подружиться.

— Он очень застенчив.

Соломон кивнул.

— Бабушка тоже застенчивая.

Сонджа покачала головой, и Мосасу улыбнулся.

Харуки кивнул. До рождения Соломона он не очень интересовался детьми. С самого раннего возраста, имея брата-инвалида, он опасался ответственности за другого человека.

— Моя подруга Аяме предпочитает Токио, а не Осаку. Возможно, она здесь была бы счастливее, — сказал Харуки.

— Может, ты переедешь сюда, когда женишься? — сказал Соломон.

Мосасу рассмеялся.

— Начальник полиции Йокогамы — мой друг, — сказал Хансо. — Дайте мне знать, если захотите переехать. — Он достал визитную карточку и вручил ее молодому офицеру, и Харуки принял ее двумя руками, склонив голову.

Мосасу поднял брови.

Сонджа наблюдала за Хансо. Она подозрительно относилась к его помощи. Хансо не являлся обычным человеком, и он был способен к скорым и решительным действиям, которые она не могла понять.

### 5

Нагано, январь 1969 года


Среди громоздких лабиринтов из металлических столов и шкафов с канцелярскими папками главный клерк патинко-салона «Космос» Риза Ивамура казалась почти не заметна. По любым меркам Риза выглядела привлекательной. Однако она держалась холодно и отстраненно, пресекая любую вольность в общении. Казалось, молодая женщина целенаправленно старается выглядеть и вести себя как бездушный автомат. Она всегда носила белые блузки и недорогие черные юбки, требующие минимального ухода, а также черные кожаные ботинки, обычно популярные у старушек. Зимой один из двух серых шерстяных кардиганов покрывал ее тонкие плечи, а единственным украшением служили недорогие серебристые наручные часы, с которыми она часто сверялась. Риза работала быстро, безукоризненно выполняла задания работодателей и не нуждалась в напоминаниях или помощи.

Ноа жил в Нагано уже почти семь лет, здесь он был по-прежнему известен, как японец по имени Нобуо Бан. Он усердно работал, стал ценным сотрудником, и владелец не докучал ему. Каждый январь он предоставлял Ноа его законный бонус и читал новогоднюю лекцию о необходимости брака: мужчина возраста Ноа, занимающий такую должность, должен иметь собственный дом и детей. Бывший управляющий перебрался в Нагою и возглавил новые салоны там, а Ноа продолжал жить в общежитии и питаться в местной столовой. Он почти не тратил деньги на себя.

После очередной новогодней нотации Ноа все же задумался о совете босса. Он присматривался к Ризе. Несмотря на ее сдержанность, все знали, что она из семьи среднего класса, и там случился некий прискорбный скандал. Когда Ризе было лет четырнадцать, ее отец, врач местной клиники, выдал неправильное лекарство двум пациентам во время сезонной эпидемии гриппа, в результате чего они скончались. Вскоре после этого доктор покончил с собой, оставив семью опозоренной и без средств к существованию. Родственники не пришли на похороны и никогда больше не общались с Ризой и ее матерью, которая так и не оправилась от шока и перестала выходить из дома. Когда Риза закончила среднюю школу, Такано, бывший пациент ее отца, взял девушку на работу.

Ноа нравился ее красивый почерк. Возможно, он влюбился в то, как она писала номер два — параллельные линии, выражающие своеобразное свободное движение внутри невидимой рамки, включающей штрихи идеограммы. Когда однажды зимним вечером Ноа пригласил ее поужинать, она была поражена. Клерки часто обсуждали Нобуо Бана, но после стольких лет девушки давно отказались от попыток очаровать его. Два ужина — и Риза влюбилась в Ноа, зима еще не закончилась, когда они поженились. В первую брачную ночь Риза испугалась:

— Будет больно?

— Ты можешь попросить меня остановиться. Я бы предпочел причинить боль себе, чем тебе, моя жена.

После долгого одиночества они внезапно почувствовали подлинную привязанность. Когда Риза забеременела, она ушла с работы и осталась дома, посвятила себя семье с той же истовостью, как и управлению документооборотом патинко-салона. Сначала она родила девочек-близнецов, через год мальчика, а затем еще через год девочку. Ноа работал шесть дней в неделю на «Космос» и уделял много внимания семье. Он не пил, не ходил в клубы, даже когда полагалось развлекать полицейских или продавцов патинко-автоматов. Ноа был честным, точным и справлялся с делами любой сложности — от налогов до лицензий на автоматы. И не жадным. Владелец «Космоса» уважал его, и Риза была благодарна.

Как все японские мамы, Риза ходила в школы, где учились дети, и делала все возможное, чтобы обеспечить всем четверым малышам комфорт и безопасность. Ее не интересовало все, что находится за пределами ее семьи. Смерть отца сделала ее изгоем в глазах обычных людей среднего класса, теперь она выстроила собственный маленький мир. Брак был стабильным, и восемь лет прошло быстро. Ноа не любил Ризу в том смысле, как свою подругу в университете, но ему казалось, что это даже хорошо. Никогда больше он не будет уязвим перед другим человеком. Ноа ценил жену и детей как второй шанс, но его жизнь не возродилась в полной мере. На душе лежал тяжелый камень. Единственное, что осталось от той, старой жизни, это чтение англоязычных романов. После женитьбы он больше не ел в столовой, а позволил себе обедать в недорогом ресторане, где ел один, выделяя на это тридцать минут и перечитывая Диккенса, Троллопа или Гете, словно вспоминая на мгновение, кто он на самом деле.

Весной девочкам-близнецам исполнилось семь лет, и семья отправилась к замку Мацумото на воскресный пикник. Риза планировала выезд, чтобы поднять настроение матери, которая окончательно замкнулась в себе. Дети были вне себя от радости, так как им обещали на обратном пути мороженое.

Вдова доктора, Ивамура-сан, никогда и ничего ни о чем не знала толком. Она сохранила по-детски мягкие, бледные щеки, естественно красные губы, но красила седеющие волосы. Она носила простые бежевые платья и кардиганы, застегнутые только на верхнюю пуговицу. На ее лице навечно застыло выражение маленького ребенка, разочарованного подарком на день рождения. Тем не менее она была женой врача, и хотя его смерть уничтожила ее социальные амбиции, она не отказалась от них в отношении единственной дочери. Плохо, что та работала в патинко-салоне, но еще хуже, что она вышла замуж за человека, который работал в этом грязном бизнесе и тем самым закреплял ее положение в презренной касте. При первой встрече с Нобуо Баном она догадалась, что в его прошлом крылось что-то необычное. Она чувствовала в нем чужака. Однако она тщательно скрывала все свои мысли и чувства.

Перед замком Мацумото собралась небольшая толпа. Известный доцент, популярный среди местных жителей, собирался читать лекцию о старейшем сохранившемся замке Японии. Старик с тонкими белыми бровями привез с собой мольберт и разместил на нем постер с фотографией. Третий ребенок Ноа, Коичи, шестилетний мальчик с удивительно красивым лицом, бросился к месту события. Риза собрала пустые коробки из-под бенто и попросила Ноа побыть рядом с ним. Коичи не боялся незнакомцев и мог заговорить с кем угодно. Однажды на рынке он сказал бакалейщику, что его мать на прошлой неделе сожгла баклажаны. Взрослым нравилось разговаривать с Кончи.

Мальчик протолкался сквозь толпу и стал внимательно слушать историю замка. Рот мальчика был слегка приоткрыт, а отец стоял в стороне, глядя на сына.

Гид повернулся к следующему изображению на мольберте. На старой черно-белой фотографии замок накренился, как будто здание могло вот-вот рухнуть. Туристы и дети, которые никогда не видели этот снимок, внимательно разглядывали его.

— Когда этот великолепный замок начал разрушаться, все вспомнили проклятие Тады Касуке! — Гид драматически расширил глаза, прикрытые тяжелыми веками.

Взрослые кивали в знак понимания. Не было человека в Нагано, который не слышал о главе клана Мацумото в XVII веке, восставшем против несправедливых налогов и казненном вместе с двадцатью семью соратниками, включая двух его сыновей.

— Что такое проклятие? — спросил Коичи.

Ноа нахмурился, потому что ребенку неоднократно напоминали, что он не должен задавать вопросы, когда захочет.

— Проклятие? — сказал гид, а затем помолчал для драматического эффекта. — Проклятие — ужасная, ужасная вещь. Тада Касуке был подвергнут несправедливому преследованию, когда он просто пытался спасти хороших людей Нагано от эксплуатации теми, кто жил в этом замке! Тада Касуке произнес проклятие против жадного клана Мицуно! — Гид увлекся собственной речью.

Коичи хотел задать другой вопрос, но его сестры-близнецы, которые стояли теперь рядом с ним, ущипнули его. Контроль за мальчиком был семейным делом.

— Почти через двести лет после смерти Тады Касуке правящий клан перепробовал все, что в их силах, чтобы успокоить дух мученика и снять проклятие. Должно быть, это сработало, потому что конструкция снова стоит прямо! — Гид поднял обе руки резко вверх и указал на здание за ним.

Толпа рассмеялась. Коичи уставился на изображение замка на мольберте.

— Как? Как же снять проклятие? — спросил Коичи.

Его сестра Уме наступила ему на ногу, но Коичи было все равно.

— Чтобы успокоить духов, правящий клан объявил Тада Касуке мучеником и дал ему новое имя в загробной жизни. В конечном счете главное — чтобы правда оказалась признана!

Коичи снова открыл рот, но на этот раз Ноа подошел, осторожно поднял сына на руки и отнес его к Ризе, которая сидела с матерью на скамейке. Люди в толпе заулыбались.

— Папа, это было так интересно, да?

— Конечно, — ответил Ноа.

Удерживая мальчика на руках, он всегда вспоминал Мосасу, который легко засыпал в его объятиях, укладывая круглую голову на плечо Ноа.

— Могу я проклясть кого-нибудь? — спросил Коичи.

— На кого ты хочешь наложить проклятие?

— На Умеко. Она специально наступила мне на ногу.

— Это не очень приятно, но не оправдывает проклятие, дорогой.

— Но я могу отменить проклятие, если захочу.

— О, это не так легко сделать, Коичи-тян. И что бы ты сделал, если бы кто-то проклял тебя?

Эта мысль поразила Коичи.

### 6

Йокогама, июль 1974 года


Харуки Тотояма женился на Аяме, швее из мастерской, потому что так захотела его мать. Это было мудрым решением. Когда его матери диагностировали рак желудка и она больше не могла управлять мастерской и заботиться о Дайсукэ, Аяме точно знала, что делать. В течение двух лет Аяме умело вела бизнес, ухаживала за свекровью и заботилась о Дайсукэ. Когда Тотояма-сан умерла после долгих страданий, Харуки спросил свою измученную жену, что он должен делать с мастерской матери, и ответ Аяме удивил его.

— Мы должны продать ее и переехать в Йокогаму. Я не хочу больше жить в Осаке. Мне никогда не нравилось здесь работать. Просто я не хотела разочаровывать твою мать. Нам больше не нужно беспокоиться о деньгах. Если будет свободное время, я хочу научиться выпекать торты. Дайсукэ нравятся торты. Я останусь дома и позабочусь о нем.

Харуки не мог отказать Аяме. На деньги от продажи бизнеса Харуки купил прекрасную трехкомнатную квартиру возле старого кладбища в Йокогаме. В квартире была двойная духовка для тортов Аяме.

Один телефонный звонок Мосасу привел к тому, что начальник полиции Йокогамы предложил Харуки такое же место, что он занимал в Осаке. Естественно, Мосасу и Соломон обрадовались, что Харуки наконец перебрался в Йокогаму. Однако Соломону так и не разрешили встретиться с младшим братом Харуки, который ужасно боялся детей.

Дайсукэ было почти тридцать лет, но по уму он так и остался ребенком лет пяти-шести. Он не мог часто выходить на улицу, потому что шум, толпы и яркие огни его расстраивали. Болезнь и смерть матери стали для него катастрофой, но Аяме умела успокоить Дайсукэ. В новом доме она создала для него удобный, предсказуемый распорядок дня, а поскольку в Йокогаме проживало много иностранцев, Аяме смогла найти американского учителя специального образования, который приходил к Дайсукэ пять дней в неделю. Харуки был благодарен жене за ее заботу и дальновидность. На пять лет старше его, воспитанная в глубоко консервативной буддийской семье старшая дочь, она обладала поразительной способностью терпеть.

Дайсукэ вздремнул днем, поел, затем три часа занимался, играл и слушал истории учительницы, мисс Эдит. Тем временем Аяме отправилась в общественную баню. Июльская жара в Йокогаме допекала меньше, чем в Осаке, и Аяме с удовольствием гуляла. У нее оставалось больше часа до ухода мисс Эдит, поэтому она выбрала более длинный путь через лесистый парк напротив кладбища. Сумерки еще не опустились, все заливал голубоватый свет. Под пологом листвы Аяме чувствовала себя чистой и радостной. На ужин она собиралась купить несколько шампуров якитори, которые так любил Дайсукэ, их можно было взять у пожилой пары в нескольких кварталах от дома.

Внезапно она услышала шорох ветвей. С детства Аяме любила птиц, даже огромных черных воронов, которых боялись другие дети, а потому осторожно подошла к плотным кустам. Сквозь ветви она увидела красивого мужчину, прислонившегося к широкому стволу дерева, глаза его были закрыты, брюки спущены к коленям, а другой мужчина опустился перед ним, припав головой к бледным бедрам первого мужчины. Аяме затаила дыхание и тихо отступила на основную тропу. Сердце ее отчаянно колотилось, сухая трава колола ноги через сандалии. Аяме бежала, пока не оказалась на улице, среди пешеходов.

Аяме вытерла пот со лба. Когда в последний раз муж хотел ее? Предложение о браке сделала его мать, и в краткий период ухаживания Харуки отличался добротой и внимательностью. Она вышла замуж не девственницей, прежде у нее были двое мужчин, которые отказались жениться на ней. Еще один человек, дистрибьютор тканей, преследовал ее в течение нескольких месяцев, но когда Аяме узнала, что он женат, она отказалась пойти с ним в мотель. В отличие от других мужчин, Харуки никогда не звал ее в мотель. Она думала, что он стеснялся, так как она работала с его матерью.

Вначале, когда они с Харуки пытались завести ребенка, он занимался с ней любовью регулярно — быстро и аккуратно, уважая ее пожелания. После двух лет стараний врачи решили, что она бесплодна, и они перестали заниматься сексом. Аяме сосредоточилась на доме, жила в одном ритме с Дайсукэ и рано ложилась спать, а Харуки просыпался поздно и ложился спать за полночь. В том, что Харуки и она больше не спали вместе, Аяме обвиняла себя: она старше, у нее фигура слишком худая. Она ела изо всех сил, налегала на сласти, но не могла набрать вес. Она не умела и не хотела наряжаться, обходилась черными и серыми простыми вещами — шерстяными зимой и льняными и хлопчатобумажными летом.

По дороге домой, покупая якитори для Дайсукэ, Аяме вспоминала того мужчину, прислонившегося к дереву, его восторженное лицо. Может, Харуки хотел, чтобы она встала на колени перед ним? Она никогда прежде не видела, чтобы кто-то другой занимался любовью, хотя прочитала два романа Д. Х. Лоуренса. В свои тридцать семь лет Аяме хотела знать больше о том, чего сама еще не делала.

Аяме взглянула на наручные часы с крошечным циферблатом, подарок матери Харуки на день рождения. Оставалось еще сорок минут до обязательного возвращения домой. Аяме обернулась.

Когда она вернулась в парк, те мужчины уже ушли, но она заметила пять других пар: женщины и мужчины лежали вместе в укромных местах, а двое мужчин гладили друг друга, спустив штаны, и шептались. Одна пара лежала на толстых листах коричневой оберточной бумаги, шелестевшей при каждом их движении. Когда одна женщина заметила взгляд Аяме, она лишь прикрыла глаза и застонала от удовольствия, пока мужчина продолжал массировать ее маленькие груди. Аяме показалось, что та женщина хотела, чтобы на нее смотрели. Тихие стоны любовников были как голоса ночных птиц. Аяме вспомнила про Дайсукэ и его ужин.

Три дня спустя, после очередного визита в баню, Аяме отправилась прямиком в парк у кладбища. Она обнаружила прежних женщину и мужчину, а также других, явно не возражавших против ее присутствия. Все здесь казались словно связанными единой тайной, и Аяме чувствовала себя в безопасности среди них. Когда она уходила, к ней подошла красивая девушка:

— Почему ты уходишь так рано? Вечер прекрасный.

Аяме не знала, что сказать, но промолчать показалось невежливым.

— Что вы имеете в виду?

— Позднее, если ты захочешь чем-то заняться, здесь будет больше людей. — Девушка рассмеялась. — Разве ты не хочешь кое-чем заняться?

Аяме покачала головой:

— Я… я… Нет.

— Если у тебя есть деньги, я могу сделать все, что ты захочешь. Я предпочитаю делать это с женщинами.

Аяме затаила дыхание. Девушка была очень пухлой, румяной. У нее были красивые белые руки, полные и гладкие, как у женщин на итальянских картинах. В изящной черно-белой блузке из жоржета и темно-синей юбке она выглядела привлекательной женщиной-офицером. Девушка взяла левую руку Аяме и осторожно положила ее себе на грудь, под тонкую ткань блузки, Аяме почувствовала, как набухает и твердеет большой сосок.

— Ты очень милая. Приходи ко мне вечером, попозже. Сегодня я пришла рано, потому что у меня встреча, но он немного опаздывает. Обычно я вон там, рядом с кустами. — Девушка хихикнула. — Я люблю брать в рот разное. — Она облизнула губы ярким острым языком. — И я могу принести тебе игрушки.

Ошеломленная Аяме кивнула и пошла домой. Ее левая рука горела, и она не могла думать ни о чем другом — только о твердом женском соске в своих пальцах.

Субботним вечером в конце ноября Дайсукэ заснул раньше обычного. Харуки задержался в участке, занятый отчетами. В гостиной Аяме пыталась читать книгу об английской выпечке, но мысли уплывали. Закрыв книгу, она решила принять ванну, хотя в тот день уже делала это. Дайсукэ тихонько похрапывал, когда она вышла из дома.

Погружаясь в горячую воду, она спрашивала себя: хватит ли ей отваги попросить мужа заняться с ней любовью. Когда кожа на кончиках пальцев сморщилась, она оделась и причесалась. В наступающей темноте Аяме подошла к парку у кладбища.

Несмотря на холод, там оказалось довольно много любовников. Пары наблюдали, как другие занимаются любовью, и мастурбировали. Голые тела горбились под большими деревьями. Аяме хотела, чтобы Харуки обнял ее и занялся сексом с ней прямо там, на воздухе. Возле мощного дуба двое мужчин обнялись, а более высокий, руки которого сжимали партнера, был в сером костюме, подобном тому, который она сшила для своего мужа. Аяме подошла поближе и увидела его отчетливо. Она отступила, чтобы спрятаться.

Аяме затаила дыхание и наблюдала, как ее муж занимается любовью с другим мужчиной. Потому что ей не показалось, это был именно он.

Когда Харуки и молодой человек в белой рубашке закончили, они молча оделись и расстались, не посмотрев друг на друга и не прощаясь. Она не видела, чтобы Харуки давал молодому человеку деньги, но это могло произойти раньше.

Аяме села на корни старого дерева и уставилась на подушечки пальцев, которые снова стали гладкими. Если он доберется до дома прежде нее, ей придется сказать, что задержалась в бане-сенто.

— Здравствуй.

На этот раз девушка надела чисто-белую блузку, которая мерцала в темноте, и это делало ее похожей на ангела.

— Ты принесла деньги?

Девушка присела рядом с Аяме, распахнула блузку и вытащила грудь. Девушка была прекрасна. Аяме задавалась вопросом, зачем такому чудесному созданию интересоваться ее иссохшим телом, которое не могло ни зачать, ни любить.

— Ты можешь заплатить мне потом, если хочешь. — Девушка взглянула на сумку Аяме. — Ты приняла ванну, как хороший ребенок, ты такая чистая. Иди к мамочке, возьми грудь. Мне нравится это. Ты выглядишь испуганной, но почему? Все будет хорошо. — Девушка взяла правую руку Аяме и засунула себе под юбку, и Аяме впервые почувствовала другую женщину — она была мягкой и плюшевой.

Аяме погрузилась в теплоту тела этой незнакомой девушки. Тепло разливалось по ее организму, но когда она открыла рот, девушка взяла ее сумку.

— У тебя здесь деньги? Мне нужно много. Маме приходится покупать много вещей, чтобы хорошо выглядеть для своего ребенка.

Аяме отшатнулась и оттолкнула девушку, так что та упала назад.

— Вы омерзительны. — Она встала.

— Тощее старое влагалище! — крикнула девушка, и Аяме услышала ее хриплый смех издалека. — Ты должна платить за любовь, сука!

Айаме побежала назад, в баню.

Когда она наконец вернулась домой, Харуки кормил брата.

— Где ты была, А-тян? — спросил Дайсукэ.

Он был в желтой пижаме, которую она утром погладила для него.

Харуки кивнул и улыбнулся ей. Он никогда раньше не заставал брата одного. Дайсукэ плакал на коврике и звал маму. Но Харуки не хотел говорить об этом Аяме, опасаясь, что она почувствует себя виноватой, а она и так хорошо обо всех заботилась.

— Я ходила в баню, Дай-тян. Мне очень жаль, что я опоздала. Я думала, ты спал, и было очень холодно, поэтому я задержалась.

— Я боялся. Я боялся, — сказал Дайсукэ, в глазах его вновь закипали слезы. — Я хочу к мамочке.

Она не могла взглянуть в лицо Харуки. Он еще не снял пиджак. Дайсукэ подошел к ней, оставив Харуки за кухонным столом собирать посуду.

— А-тян чистая. У нее была ванна. — Дайсукэ речитативом повторял и повторял строку, которую произносил обычно после ее возвращения из бани.

— Ты устал? — спросила она.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я почитала тебе?

— Да.

Харуки оставил их в гостиной с книгой о старых поездах, и она кивнула ему, когда он сказал спокойной ночи, перед тем как пошел спать.

### 7

Йокогама, март 1976 года


Уходивший на пенсию детектив не успел завершить отчет о самоубийстве, и тот попал на стол Харуки. Двенадцатилетний корейский мальчик по имени Тэцуо Кимура спрыгнул с крыши жилого дома. Мать билась в истерике и не могла говорить, но родители готовы были встретиться с Харуки вечером. Они жили недалеко от Чайнатауна. Отец работал сантехником, а мать — на перчаточной фабрике. Помимо погибшего мальчика в семье было две дочери.

Еще перед дверью квартиры Харуки почувствовал знакомые запахи чеснока, грибного соевого соуса и острого корейского[31] мисо-супа. Все жильцы шестиэтажного здания, принадлежащего корейцам, и сами были корейцами. В главной комнате отец, одетый в чистый комбинезон рабочего, сидел, скрестив ноги, на синей напольной подушке. Мать принесла поднос с чашками и завернутыми в тонкую бумагу печеньями-конбини.[32] Отец держал на коленях переплетенную книгу.

Харуки вежливо, двумя руками, вручил отцу визитную карточку, а затем сел на подушку. Мать налила ему чашку чая и опустилась на колени.

— У вас не было возможности это увидеть. — Отец передал книгу Харуки. — Вы должны знать, что произошло. Эти дети должны быть наказаны.

Отец, длинноволосый мужчина с оливковым цветом лица и квадратной челюстью, не смотрел в глаза Харуки. Книга оказалась школьным альбомом. Харуки открыл его на странице, отмеченной закладкой. Там оказались строки и столбцы черно-белых фотографий учеников, все в форме, некоторые улыбаются. Он сразу заметил Тэцуо, который унаследовал материнское длинное лицо и маленький отцовский рот — хрупкий мальчик с тонкими плечами. На странице было несколько рукописных фраз, прямо поверх лиц на фотографиях.

> «Тэцуо — удачи в старшей школе. Хироши Нода».

> «Ты хорошо рисуешь. Каяко Мицуя».

Харуки, должно быть, выглядел смущенным, потому что не заметил ничего необычного. Отец попросил его перевернуть наклеенный листок бумаги.

> «Сдохни, корейский урод».

> «Прекратите обирать других. Корейцы разрушают эту страну».

> «Бедняки вонючие».

> «Если убьешь себя, в нашей школе в следующем году будет одним грязным корейцем меньше».

> «Ты никому не нравишься».

> «Корейцы — смутьяны и свиньи. Убирайся к черту».

> «От тебя воняет чесноком и мусором!!!»

> «Если бы я мог, я бы отрубил тебе голову, но не хочу пачкать свой нож.»

Почерки выглядели разными и явно измененными. Наклон менялся внутри фразы, писавшие хотели остаться неизвестными. Харуки закрыл альбом и положил рядом с собой на чистый пол. Сделал глоток чая.

— Ваш сын не упоминал, что другие школьники оскорбляли его?

— Нет, — быстро ответила мать. — Он никогда не жаловался. Никогда.

Харуки кивнул.

— Дело не в том, что он был корейцем. Такого рода вещи давно исчезли. Теперь все лучше. Мы знаем много добрых японцев, — сказала мать.

Электрический вентилятор, стоявший на полу, обдавал его постоянным потоком теплого воздуха.

— Вы уже говорили с учителями? — спросила мать.

Отставному детективу учителя сказали, что мальчик отлично учился, но был слишком тихим.

— Дети завидовали ему, потому что он умнее. Мой сын научился читать в три года, — сказала мать.

Отец вздохнул и осторожно положил ладонь на руку жены, и она замолчала.

— Прошлой зимой Тэцуо спросил, может ли он бросить школу и работать в овощном магазине у его дяди, — сказал отец. — Это небольшой магазин возле маленького парка вниз по улице. Мой брат искал мальчика, чтобы складывать использованные коробки и сидеть за кассой. Тэцуо сказал, что хочет работать на него, но мы сказали нет. Никто из нас не закончил среднюю школу, и мы не хотели, чтобы он ушел. Он так хорошо учился. Моя жена хотела, чтобы он получил в будущем хорошую работу, занимался электроникой. — Отец накрыл голову большими, грубыми руками. — Работа в подвале продуктового магазина. Подсчет запасов. Знаете, это нелегкая жизнь… А он был талантлив. Он прекрасно рисовал. Он умел делать многое, о чем мы понятия не имели.

Мать тихо добавила:

— Мой сын был трудолюбив и честен. Он никого не обижал. Он помогал сестрам делать домашнее задание… — Ее голос прервался.

Внезапно отец посмотрел в лицо Харуки.

— Мальчики, которые написали все это, должны быть наказаны. Я не хочу идти в тюрьму, но нельзя писать такие вещи. — Он покачал головой. — Почему я не разрешил ему бросить школу? Мы с женой часто встречали плохое обращение, но это потому, что мы бедны. Мы думали, что нашим детям повезет больше.

— Вы родились здесь? — спросил Харуки, их акцент ничем не отличался от говора коренных японцев из Йокогамы.

— Да, конечно. Наши родители приехали из Ульсана.

Ульсан находился в Южной Корее, но Харуки догадался, что семья, скорее, из Северной. Миньдан был гораздо менее популярен в этом городе.

— Знают ли в школе об этом? — Харуки указал на альбом. — В отчете ничего не говорилось…

— Я взял выходной, чтобы показать это директору. Он сказал, что невозможно выяснить, кто именно написал эти дурные слова, — сказал отец.

— Понятно, — сказал Харуки.

— Почему дети, написавшие это, не будут наказаны? Почему? — спросила мать.

— Несколько свидетелей видели, как он прыгнул с крыши. Он был там один, его никто не толкнул. Мы не можем арестовать всех, кто говорит или пишет что-то злобное…

— Вы все заодно, вы не хотите ничего менять, — сказал отец, отвернувшись.

— Простите. Мне жаль, — сказал Харуки, прежде чем уйти.

* * *

Салон «Парадису-Йокогама» в восемь вечера был переполнен. Стальной звон шариков, стук крошечных молотков по миниатюрным металлическим чашкам, громкие сигналы и мигание ярких огней, хриплые крики приветствия от подобострастного персонала спасали от болезненной тишины в голове. Харуки даже не возражал против густого табачного дыма, напоминавшего слой серого тумана над головами игроков, сидевших перед рядами автоматов.

Когда Харуки был молод, он не увлекался патинко, но, перебравшись в Йокогаму, он нашел утешение в игре. Он моментально потерял несколько тысяч иен и купил еще один поднос с шарами. Харуки достаточно ответственно относился к наследству, созданному трудом матери, но она сэкономила так много, что ему не нужно больше работать. И Харуки щедро платил молодым людям за секс, он мог позволить себе это.

Маленькие металлические шарики зигзагообразно перемещались по прямоугольной панели автомата, и Харуки постоянно передвигал рычаги. Как мог он оправдаться перед отцом Тэцуо? Он не мог никого наказать, не мог предотвратить новую трагедию. И никому он не мог сказать об этом. Никому. В детстве Харуки и сам хотел повеситься. Из всех преступлений он лучше понимал убийство и самоубийство; если бы он мог, он бы убил Дайсукэ, а потом себя. Но нет, он никогда не смог бы убить Дайсукэ. А теперь он нес ответственность и за Аяме. Они не виноваты в его грехах.

Внезапно автомат перед ним умер. Он поднял глаза и увидел, что Мосасу держит вилку от электропровода. На нем был черный костюм с красной фирменной булавкой на лацкане пиджака.

— Сколько ты потерял, балбес?

— Много. Половину моей зарплаты?

Мосасу вытащил свой кошелек и передал Харуки связку иен, но тот решительно покачал головой.

— Это все моя вина. Иногда ведь я выигрываю.

— Не слишком часто. — Мосасу засунул деньги в карман Харуки.

В баре-исакайа Мосасу заказал пиво и налил Харуки из большой бутылки. Они сидели у длинной стойки на резных деревянных табуретах. Владелец выложил на блюдо теплые соленые соевые бобы, потому что они всегда начинали с них.

— Что с тобой? — спросил Мосасу. — Выглядишь дерьмово.

— Мальчик спрыгнул с крыши. Пришлось говорить сегодня с его родителями.

— Эх… Сколько лет?

— Школьник. Корейский. Ты бы видел, какие гадости писали ему в школьном альбоме эти мерзкие дети.

— Наверное, то же дерьмо, которое писали в моем.

— Тебе?!

— Это было давно. Кроме того, что ты можешь поделать? Арестовать их? — Мосасу усмехнулся. — У тебя слабость к корейцам, — сказал Мосасу, — ты идиот.

Харуки заплакал.

— Какого черта? Эй, эй! — Мосасу похлопал друга по спине. — Ты ничего не можешь сделать. Эта страна не собирается меняться. Куда мы пойдем? В Сеуле нас называют японскими ублюдками, в Японии — грязными корейцами. Все, кто вернулся на Север, голодают или запуганы. — Мосасу похлопал по карманам в поисках сигарет. — Люди ужасны. Выпей лучше пива.

Харуки сделал глоток и закашлялся — пиво попало не в то горло.

— В детстве я хотел умереть, — сказал Харуки.

— Я тоже. Каждый гребаный день я думал, что было бы лучше умереть, но я не мог так поступить с матерью. Когда я покинул школу, я забыл об этом желании. Но после смерти Юми не знал, смогу ли пережить это. Но у меня оставался Соломон. И мать, знаешь, она так изменилась после исчезновения Ноа. Мать сказала, что он ушел, потому что не справился с Васеда и стыдился этого. Но я думаю, что это неправда. Он живет где-то в другом месте и не хочет, чтобы мы нашли его. Я думаю, ему просто надоело быть хорошим корейцем, надоело стараться соответствовать… Я вот никогда не был хорошим корейцем. — Мосасу закурил. — Но все налаживается. Жизнь дерьмо, но не все время. Ецуко замечательная. Знаешь, я помогу ей открыть ресторан.

— Она хорошая женщина. Может быть, ты снова женишься.

— Ецуко не хочет снова замуж. Ее дети и так уже ненавидят ее. Вообрази: выйти замуж за корейца из салона патинко. — Мосасу фыркнул. — Старик, жизнь будет и дальше бить и толкать тебя, но надо продолжать игру.

Харуки кивнул.

— Раньше я думал, что если бы отец был рядом, со мной все было бы в порядке, — сказал Харуки.

— Забудь его. Твоя мать — великая женщина. Она лучше пятерых отцов. Юми говорила, что она была единственной японкой, с которой она хотела работать.

— Да. Мама была великой.

Владелец бара поставил перед ними обжаренные устрицы и перец шишито. Харуки вытер глаза коктейльной салфеткой, и Мосасу налил ему еще бокал пива.

— Я не знал, что эти поганцы писали тебе гадости, — сказал Харуки. — Ты всегда присматривал за мной, защищал. Я не знал…

— И это забудь. Я в порядке. Теперь я в порядке.

### 8

Нагано, август 1978 года


Водитель Хансо проводил Сонджу к черному седану. Она устроилась на широком заднем сиденье, поправив одежду, чтобы прикрыть располневший живот. Она надела французское дизайнерское платье и итальянские кожаные туфли, которые выбрала для нее подруга Мосасу, Ецуко.

— Куда мы едем?

— В Нагано, — ответил Хансо.

— Он там?

— Да. Его там знают под именем Нобуо Бан. Он там живет уже шестнадцать лет. Женат на японке, у них четверо детей.

— У Соломона четыре кузена! Почему он не рассказал нам?

— Он теперь японец. Никто в Нагано не знает, что он кореец. Его жена и дети тоже не знают.

— Зачем?

— Он не хочет, чтобы кто-то знал о его прошлом.

— Так легко сделать это?

— Достаточно легко, никто не пытается выяснять правду. Он работает в патинко-салоне.

— Как Мосасу? — Этого она никак не ожидала.

— Да.

— Я хочу узнать больше о Ноа.

— Он здоров, — улыбнулся Хансо.

— Он знает, что мы приедем?

— Нет.

— Но…

— Он не хочет нас видеть. Точнее, он не хочет меня видеть. Мы не должны говорить с ним сегодня, но я подумал, что ты захочешь увидеть его собственными глазами. Он будет в главном офисе.

— Откуда ты это знаешь?

— Это моя работа — знать, — сказал Хансо, закрывая глаза и откидываясь назад; он принимал лекарства, из-за которых чувствовал сильную слабость и головокружение.

План состоял в том, чтобы подождать, пока Ноа выйдет на обед в ресторан через дорогу. По средам он всегда заходил туда и заказывал лапшу-соба. Частные детективы предоставили Хансо подробный отчет на двадцать шесть страниц, и наиболее примечательной была непоколебимость распорядка. Ноа не употреблял алкоголь, не интересовался азартными играми или женщинами, жил в скромном доме.

— Он будет обедать один, как ты думаешь?

— Он всегда обедает один. Сегодня среда, поэтому он закажет дзару соба, немного почитает английский роман, а затем вернется в свой кабинет. Он не ошибается, не суетится, — с гордостью сказал Хансо.

— Он заметит меня?

— Трудно сказать, — сказал он. — Ты должна ждать в машине и посмотреть на него, потом водитель отвезет нас в Йокогаму. Мы можем вернуться через неделю, если захочешь. Может быть, потом напишешь ему и договоришься о встрече.

— В чем разница между этой и следующей неделей?

— Он выбрал эту жизнь, Сонджа, и, может быть, нам стоит уважать его желание.

— Он мой сын.

— И мой.

— Ноа и Мосасу — это вся моя жизнь.

Хансо кивнул. Он никогда не испытывал такого отношения к своим детям.

— Я жила только для них.

В церкви пастор говорил: нельзя любить свою семью больше, чем Бога. Но для нее любовь к Богу была тем же самым, что и безмерная любовь к детям. У Ноа теперь есть свои дети. Наверное, он сможет понять ее чувства.

— Смотри. Он выходит, — сказал Хансо.

Лицо ее сына изменилось совсем немного. Седые волосы на висках удивили ее, но Ноа исполнилось сорок пять. Он носил круглые золотые очки, похожие на те, что были у Исэка, черный костюм висел на худом теле. Его лицо было копией Хансо.

Сонджа открыла дверь машины и вышла.

— Ноа! — воскликнула она и бросилась к нему.

Он обернулся и уставился на свою мать, которая остановилась шагах в десяти от него.

— Мама, — пробормотал Ноа, приблизился к ней и коснулся ее руки.

Он не видел, как его мать плачет, с похорон Исэка. Он удивился, увидев ее, но еще больше удивился тому, что испытал чувство облегчения.

— Не нужно расстраиваться. Пойдем в мой офис, — сказал он. — Как ты сюда попала?

— Ко Хансо привез меня. Он нашел тебя, и он привез меня сюда, потому что я очень сильно хотела тебя увидеть. Он в машине.

— Понятно, — сказал он. — Ну, он может там остаться.

В офисе сотрудники кланялись Ноа, и Сонджа последовала за ним в кабинет. Он предложил ей сесть и закрыл дверь.

— Ты хорошо выглядишь, мама, — сказал Ноа.

— Так много времени прошло, Ноа. Я так беспокоилась о тебе, — она замолчала, увидев страдание на его лице. — Но я рада, что ты писал мне. Я сохранила все деньги, которые ты отправлял.

Ноа кивнул.

— Хансо сказал мне, что ты женат и у тебя есть дети.

Ноа улыбнулся.

— Мальчик и три девочки. Они очень хорошие дети. Девочки учатся, а сын — хороший бейсболист. Он любимец жены. Похож на Мосасу и ведет себя так же.

— Я знаю, что Мосасу хотел бы тебя увидеть. Когда ты сможешь приехать к нам?

— Я не знаю. Не знаю, смогу ли я.

— Разве мы не потратили достаточно времени? Все эти годы. Ноа, помилуй. Прости меня, пожалуйста. Я была девочкой, когда встретила Хансо. Я не знала, что он женат, я отказалась быть его любовницей. Затем ваш отец женился на мне. Всю жизнь я была верна ему, Пэк Исэку, который был настоящим человеком. Даже после его смерти я оставалась верна…

— Я понимаю. Однако мой отец по крови — Ко Хансо. Это не может измениться, — категорично сказал Ноа.

— Да.

— Я кореец, работающий в грязном бизнесе. Я никогда не смогу очиститься. — Он рассмеялся. — Это мое проклятие.

— Но ты не якудза, — возразила она. — Мосасу владеет патинко, и он очень честен. Он всегда говорит, что можно быть хорошим работодателем и избегать плохих людей.

Ноа покачал головой.

— Мама, я честный, но есть люди, которых невозможно избежать в этом бизнесе. Я управляю очень крупной компанией, и я делаю то, что должен. — Он покривился.

— Ты хороший мальчик, Ноа. Я знаю, что ты… — Она подумала, что глупо говорить с ним, как с ребенком. — Я имею в виду, я уверена, что ты хороший бизнесмен.

Они посидели молча. Ноа смотрел на мать. Она выглядела старой и усталой.

— Хочешь чая? — спросил он.

Ноа много раз представлял себе встречу с матерью или братом в этом белом, наполненном солнцем офисе. Будет ли Хансо тоже приходить к нему?

— Может быть, ты хочешь есть? Я могу заказать что-то…

Сонджа покачала головой.

— Тебе нужно вернуться домой, — сказала она.

Он засмеялся.

— Здесь мой дом. Я не маленький мальчик. И никто здесь не знает, что я кореец. Никто.

— Я никому не скажу. Я понимаю. Я все сделаю…

— Моя жена не знает. Ее мать никогда не потерпит этого. Мои собственные дети не знают, и я им не скажу. Мой босс уволит меня. Он не нанимает иностранцев.

— Неужели так ужасно быть корейцем?

— Ужасно быть мной.

Сонджа кивнула и уставилась на свои сложенные руки.

— Дети, как их зовут?

— Зачем это?

— Ноа, мне очень жаль. Твой отец привез нас в Японию, а потом, ты знаешь, мы не могли вернуться из-за войны здесь, а потом из-за войны там. А теперь уже слишком поздно. Даже для меня.

— Я вернулся, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас я гражданин Японии, и я могу путешествовать. Я ездил в Южную Корею, чтобы увидеть мою предполагаемую родину.

— Ты гражданин Японии? Как это возможно?

— Возможно. Это всегда возможно.

— И ты поехал в Пусан?

— Да, и я посетил Йондо. Это крошечное место, но красивое, — сказал он.

Глаза Сонджи наполнились слезами.

— Мама, теперь у меня встреча. Извини, но почему бы нам не увидеться на следующей неделе? Я сам приеду. Я хотел бы снова увидеть Мосасу.

— В самом деле? Ты приедешь? — Сонджа улыбнулась. — О, спасибо, Ноа. Я так рада. Ты такой хороший…

— А теперь будет лучше, если ты уйдешь, у меня неотложные дела. Я позвоню сегодня вечером, когда ты уже будешь дома.

Он проводил ее на улицу, но даже не посмотрел на машину Хансо.

— Поговорим позже, — сказал он и вернулся в офис.

* * *

Сонджа смотрела, как ее сын входит в офисное здание. Водитель вышел и открыл перед ней дверь машины.

Сонджа улыбнулась Хансо, чувствуя свет и надежду. Хансо внимательно посмотрел на нее и нахмурился.

— Ты не должна была с ним говорить.

— Все хорошо. На следующей неделе он приедет в Йокогаму. Мосасу будет так счастлив.

В тот вечер, когда Ноа не позвонил ей, она поняла, что не дала ему свой домашний номер в Йокогаме. Утром ей позвонил Хансо. Ноа застрелился через несколько минут после того, как она покинула его кабинет.

### 9

Йокогама, 1979 год


Ецуко Нагатоми любила всех трех своих детей, но не в равной мере. Она думала, что такая эмоциональная несправедливость неизбежна. Теперь ей стукнуло сорок два. Уроженка Хоккайдо, она переехала в Йокогаму после развода шесть лет назад. Она поддерживала молодость, которая, по ее мнению, была крайне важна для владелицы ресторана. Она умело накладывала макияж, а красный шерстяной костюм «Сен Лоран», подаренный ей Мосасу, эффектно подчеркивал достоинства ее фигуры.

Хотя Ецуко, как правило, оставалась довольна собой, сегодня ее огорчило телефонное сообщение от старшей дочери Ханы с незнакомого токийского номера. Когда и почему Хана приехала с Хоккайдо? Ецуко решила перезвонить, и Хана ответила после первого гудка.

— Я ждала.

— Прости, я только что получила сообщение. — Ецуко боялась своей пятнадцатилетней дочери, но пыталась казаться твердой. — Где ты?

— Я на четвертом месяце беременности.

Ецуко представила большие немигающие глаза дочери. Внешне Хана напоминала девочек из комиксов. И одевалась она, чтобы привлечь внимание: короткие юбки, облегающие блузки, сапоги на высоком каблуке. Ецуко чувствовала, что нечто подобное должно было случиться, потому что и сама в юности мало чем отличалась от дочери. Она забеременела в семнадцать — Тацуо, старшим братом Ханы.

— Я в Токио у друга, — сказала Хана после паузы.

— Кто он?

— Это просто кузен друга, который живет здесь. Слушай, я хочу приехать к тебе.

— Зачем?

— А как ты думаешь? Ты должна помочь мне с этим.

— Знает ли твой отец?

— Ты дура?

— Хана!!!

— Я знаю, как добраться до тебя. И у меня есть деньги. Я позвоню тебе, когда приеду. — Хана повесила трубку.

Через два года после развода, когда Хане исполнилось одиннадцать, она спросила Ецуко, могут ли они разговаривать как подруги, а не как мать с ребенком, и Ецуко согласилась. Сама она в этом возрасте лгала матери и отцу обо всем. Но оказалось, что откровенность — это совсем не просто. Она не всегда была готова отвечать на вопросы дочери «по-взрослому», а если проявляла беспокойство (что Хана ненавидела), дочь просто отключалась и не звонила несколько недель.

Ецуко сожалела о своей жизни на Хоккайдо, но больше всего о том, что ее репутация сделала с детьми. Взрослые сыновья все еще отказывались разговаривать с ней. И она только ухудшила ситуацию, вступив в отношения с Мосасу. Но он оставался единственным человеком, которого она никогда не обманывала, с которым ей дышалось легко.

Весной, накануне ее тридцать шестого дня рождения, когда она все еще была замужем и жила на Хоккайдо, Ецуко соблазнила еще одного из своих бывших приятелей по учебе. У нее была серия таких историй с разными мужчинами из ее юности. В первый раз это показалось трудно, а потом удивительно легко. Женатые мужчины хотели приглашения замужней женщины. Можно взять телефон мужчины, с которым она спала двадцать лет назад, пригласить его в свой дом на обед, пока ее дети в школе. Однажды днем, в ее крошечной гостиной Хоккайдо, когда любовник-плейбой одевался, внезапно он сказал: «Я могу оставить свою жену. Скажи, и я сделаю это». Она ничего не сказала. Ецуко не собиралась покидать Нори и детей. Нори оказался неплохим человеком, просто после девятнадцати лет брака она перестала понимать, чего хочет, кто он и кто она сама. Она была женой и матерью его детей, но все связи между ними стали формальными. Однако Нори этого было достаточно.

Она себя не оправдывала. Нори приходил поздно и ужинал за кухонным столом, а она наблюдала за ним и размышляла о странном виде одиночества. Примерно в то же время кто-то вручил ей брошюру — кажется, на выходе из продуктового магазина. На дешевой обложке домохозяйка средних лет изображалась наполовину как скелет, наполовину во плоти, ниже шла надпись: «Каждый день ты приближаешься к своей смерти. Ты уже мертва наполовину». Она немедленно выбросила эту дрянь, но картинка запечатлелась в памяти.

В последний раз, когда она встречалась с плейбоем, он дал ей стопку стихотворений, написанных специально для нее. Он признался, что любил только ее. Остальную часть дня она игнорировала домашнюю работу, читала и перечитывала эротические стихи. Она не могла сказать, хороши они или нет, но была довольна. Она вновь чувствовала себя кем-то особенным.

В ту ночь, когда ее семья спала, Ецуко наполнила деревянную ванну горячей водой, а потом надела сине-белую пижаму-юката и направилась в спальню, где ее невинный муж тихо похрапывал. Ей стало ясно: она всегда будет одинока, всегда будет лгать и никогда не будет хорошим человеком. Утром она велела плейбою больше не звонить ей, и он так и сделал, он просто нашел другую славную домохозяйку.

Несколько месяцев спустя Нори нашел стихи, которые она не уничтожила, и впервые избил ее. Сыновья попробовали остановить его, а Хана, которой было всего девять лет, плакала и кричала. В тот вечер Нори выкинул ее вон, и она пошла в дом сестры. Позже адвокат объяснил, что нет надежды получить опеку над детьми, так как у нее нет ни работы, ни профессии. Ецуко кивнула и решила оставить детей, полагая, что так им будет спокойнее. Затем она нашла объявление о работе в ресторане и перебралась в Йокогаму, где никого не знала.

Ецуко хотелось верить, что встреча с Мосасу все изменила. То, что она была сексуально верна ему, служило доказательством. Она когда-то попыталась объяснить это своей сестре, но Мари ответила: «Змея, сбросившая старую кожу, все равно змея». И мать, услышав, что Мосасу хотел жениться на ней, сказала: «Что? Кореец из патинко-салона? Разве ты мало горя причинила своим бедным детям? Почему бы просто не убить их?»

В полдень Мосасу зашел за ней. Они поехали за Соломоном в школу — ему полагалось получить регистрационную карточку для иностранцев. Родившиеся в Японии после 1952 года корейцы должны были вставать на учет в местном отделении, как только им исполнялось четырнадцать лет, а также получать разрешение на пребывание в Японии. Потом раз в три года полагалось повторять эту процедуру.

Как только она села в машину, Мосасу напомнил, что она должна застегнуть ремень безопасности. Ецуко все еще думала о Хане. До появления Мосасу она успела позвонить врачу и назначить визит Ханы на конец недели.

Мосасу держал завернутый подарок, размером с кусок тофу. Она узнала серебристую бумагу из своего любимого ювелирного магазина.

— Это для Соломона?

— Нет. Это для тебя.

— Мне? Зачем?

Внутри были золотые часы с бриллиантами в темно-красной бархатной коробке.

— Мне сказали, что такие часы можно подарить любовнице — они стоят, как кольцо с бриллиантом, но его невозможно подарить любовнице, и раз уж мы не женаты…

Ецуко проверила, плотно ли закрыта стеклянная перегородка, отделяющая их от водителя.

— Пусть он остановит машину.

— Что случилось?

Ецуко отдернула руку. Она хотела сказать, что она не любовница, но вместо этого заплакала.

— Почему ты плачешь? Каждый год в течение последних трех лет я приношу тебе кольцо, и ты каждый раз говоришь нет. Я возвращаюсь к ювелиру. — Он вздохнул. — Конечно, ты отказываешь патинко-якудза.

— Ты не якудза.

— Я не якудза. Но все думают, что корейцы — гангстеры.

— Мне все это неважно.

Мосасу выглянул в окно и, увидев сына, помахал ему рукой. Соломон сел на переднее пассажирское сиденье, стеклянная перегородка опустилась, и он просунул голову, чтобы сказать привет. Потом мальчик стал обсуждать с водителем бейсбольный сезон.

Мосасу осторожно взял ее за левое запястье.

— Ты забавная. Я купил тебе подарок. Просто скажи спасибо. Это ничего не значит…

Она подумала, что сейчас опять расплачется.

— Звонила Хана. Она приедет в Йокогаму. Сегодня.

— Она в порядке? — Мосасу выглядел удивленным.

Ецуко дважды ездила на Хоккайдо, чтобы увидеть своих детей. Мосасу никогда не встречался с ними.

— Может быть, она придет на вечеринку в честь Соломона? — предложил Мосасу. — Там будет тот знаменитый певец…

— Я не знаю, нравится ли ей Хироми-сан, — ответила Ецуко, она понятия не имела, нравится ли Хане поп-музыка, в детстве та не пела и не танцевала.

Ецуко сказала Мосасу, что у Ханы назначена встреча с врачом, но не стала ничего объяснять. Так сложилась жизнь. Ее старшему, Тацуо, исполнилось двадцать пять лет, и ему потребовалось восемь лет, чтобы окончить четвертый курс колледжа. Второй сын, Тари, девятнадцатилетний парень, провалил вступительные экзамены в колледж и работал сборщиком билетов в кинотеатре. Она превратила детей в деревенских изгоев, и не было никакого способа исправить ситуацию.

Ецуко расстегнула часы и положила их обратно в бархатную коробку.

— Это не кольцо. Избавь меня от нового похода к ювелиру, — улыбнулся Мосасу.

В иммиграционном офисе Йокогамы их принял высокий мужчина с узким лицом и копной черных волос. Он бесстыдно уставился на Ецуко, на ее груди, бедра и дорогие кольца на пальцах. Она выглядела слишком нарядной на фоне Мосасу и Соломона, которые пришли в белых рубашках, темных брюках и черных туфлях. Они походили на пару миссионеров.

— Ваше имя… — Клерк прищурился, глядя, как Соломон заполняет бланк. — Та-ко-ро-мо-н. Что это за имя?

— Это из Библии. Он был королем. Сын царя Давида. Человек великой мудрости. Мой замечательный дядя назвал меня так. — Мальчик улыбнулся клерку, как будто делился секретом.

Он был вежливым мальчиком, но поскольку ходил в школу с американцами и другими иностранцами, иногда говорил о том, о чем японцы никогда не говорили.

— Со-ро-мо-н, корорь. Великая мудрость. — Клерк ухмыльнулся. — У корейцев больше нет корорей.

Ецуко вспыхнула, но Мосасу одернул ее. Она знала, что он резкий и вспыльчивый. Как-то раз она видела, как он выбросил грубого клиента из ресторана, сломав ему ребра. Но сейчас Мосасу отвел глаза от клерка и молча уставился на правую руку Соломона.

— Простите меня, господин, — сказал он очень спокойно. — Мы спешим сегодня домой, потому что это день рождения мальчика. Может быть, мы должны что-то еще сделать? Спасибо за понимание. — Он сложил ладони перед грудью и поклонился.

Клерк указал на заднюю часть комнаты и велел Мосасу и Ецуко сесть там. Соломон остался стоять напротив клерка. В длинном прямоугольном помещении, похожем на вагон, с полдюжины человек сидели на скамейках, читали газеты или манга. Ецуко задумалась, были ли они корейцами. Ецуко и Мосасу могли видеть, как Соломон разговаривает с клерком, но они ничего не слышали.

Мосасу сел, потом снова встал. Он спросил, хочет ли она чай из торгового автомата, и она кивнула. Ей хотелось дать клерку пощечину. Когда Мосасу вернулся с чаем, она поблагодарила его.

— Ты, должно быть, знал… — Она сделала паузу. — Ты предупредил его, что сегодня будет не так просто?

— Нет. Я ничего ему не сказал. Я приходил сюда с матерью и братом Ноа, когда получал первые регистрационные документы. Клерк оказался приятным человеком. Поэтому я попросил тебя поехать. Я подумал, что присутствие женщины поможет. — Он выдохнул через ноздри. — Глупо было рассчитывать на доброту.

— Но вы с Соломоном родились здесь.

— Да, мой брат, Ноа, тоже родился здесь. И теперь он мертв.

Мосасу закрыл лицо руками. Ецуко вздохнула.

— В любом случае, клерк прав. И Соломон должен понимать это. Мы можем быть депортированы. У нас нет родины. Мой мальчик должен выжить, значит, он должен учиться приспосабливаться.

Соломон вернулся к ним. Затем его сфотографировали, а потом он должен был пойти в другую комнату, чтобы снять отпечатки пальцев. Полноватая женщина в светло-зеленой форме взяла левый указательный палец Соломона и осторожно окунула его в горшок, заполненный густыми черными чернилами. Соломон надавил пальцем на белую карточку. Мосасу отвел глаза и вздохнул. Женщина улыбнулась мальчику и велела ему получить регистрационную карточку в соседней комнате.

— Это то, что мы, собаки, должны носить при себе.

Служащая внезапно рассердилась.

— Отпечатки пальцев и регистрационные карточки жизненно важны для правительства. Не нужно оскорблять меня. Это официальное регулирование, требуемое для иностранных лиц.

Ецуко шагнула вперед.

— Но вы не снимаете отпечатки пальцев своих детей в день их рождения?

Шея женщины покраснела.

— Мой сын мертв.

Ецуко прикусила губу, но продолжила.

— Корейцы приносят много пользы нашей стране. Они делают тяжелую работу, которую не хотят выполнять японцы, они платят налоги, подчиняются законам, создают хорошие семьи…

Клерк сочувственно кивнула.

— Вы, корейцы, всегда так говорите.

Соломон выпалил:

— Она не кореянка.

Ецуко коснулась его руки, и все трое вышли из душной комнаты. Она хотела поскорее оказаться на свежем воздухе. Она жаждала белых гор Хоккайдо, хотела оказаться в холодном заснеженном лесу между темными голыми деревьями.

### 10

Одна из официанток принесла ей колу, и Хана, сидя за столом возле бара, поигрывала соломинкой. Перманентная завивка уже сошла, волосы ее распрямились и приобрели естественный красновато-черный тон. Они свободно падали на ее узкие плечи. Она выглядела аккуратно: в отглаженной белой блузке и темной плиссированной юбке до колен, серых шерстяных гольфах и плоских школьных туфлях. Живот оставался плоским, но грудь увеличилась — единственный признак беременности.

Закрытый для проведения частного мероприятия ресторан ее матери подготовили к вечеринке. Белые льняные скатерти покрывали дюжину круглых столов, а в центре каждого стояла элегантная цветочная композиция и подсвечники. Красные шары, накачанные гелием, поднимались к потолку. Ецуко и Соломон тихо вошли в ресторан. Он настоял на том, чтобы заранее поздороваться с ее дочерью. Сначала мальчик удивленно уставился на украшения зала, затем, увидев девушку за пустым столом, спросил:

— Это она?

— Да.

Хана застенчиво улыбнулась им.

Соломон и Хана официально приветствовали друг друга. Их взаимное любопытство было очевидно. Хана указала на воздушные шары, покрывающие потолок, и Соломон быстро ответил по-японски:

— Сегодня мой день рождения. Почему бы тебе не прийти на вечеринку? Будет американский ужин, а потом мы пойдем на настоящую дискотеку.

Хана ответила:

— Если хочешь. Я могла бы.

Ецуко нахмурилась. Она должна была поговорить с шеф-поваром о меню, но она не хотела оставлять их наедине. Через несколько минут, когда она вернулась с кухни, они шептались, как пара влюбленных. Ецуко проверила время и позвала Соломона вернуться домой. От двери он крикнул:

— Эй, увидимся на вечеринке.

И Хана улыбнулась, как куртизанка, и помахала на прощание.

Когда Соломон ушел, Хана указала матери на сумки возле входа.

— Я заглянула в них.

В сумках были записи, кассетный проигрыватель Sony Walkman, импортные подростковые журналы и шоколадные конфеты.

— Я хочу, чтобы мой папа был якудзой.

— Хана, он не… — Ецуко огляделась, чтобы убедиться, может ли кто-нибудь услышать их.

— Сын твоего парня не похож на крутого бандита.

— Ему нелегко. И он совсем не такой.

— Нелегко? Американская частная школа, миллионы в банке и шофер. Будь реалисткой, мама.

— Сегодня ему пришлось получать разрешение остаться в Японии еще на три года. Если бы ему отказали, его могли депортировать. Он должен постоянно носить при себе регистрационную карточку иностранца и…

— Да неужели? Но он же не был депортирован, не так ли? Теперь ему устраивают шикарную вечеринку покруче, чем большинство свадеб.

— Он родился в этой стране, и сегодня он должен был сдавать отпечатки пальцев, в свой день рождения, как будто он преступник. Он просто ребенок. Он ничего не делал дурного.

— Мы все преступники. Лжецы, воры, шлюхи — вот кто мы.

— Откуда такая злость?

— Я единственная, кто до сих пор разговаривает с тобой.

— Я сказала, что мне очень жаль. — Ецуко пыталась говорить тихо, но официантки слышали все, и вдруг ей стало наплевать.

— Я записала тебя к врачу.

Хана подняла глаза.

— Послезавтра мы решим твою проблему. — Ецуко посмотрела прямо на бледное сердитое лицо дочери. — Ты не должна сейчас становиться матерью. Ты не представляешь, как тяжело иметь детей.

Губы Ханы дрогнули, она закрыла лицо руками и заплакала. Ецуко положила ладонь на голову дочери. Она так давно не касалась атласных волос Ханы.

Когда Ецуко жила в тесном доме на Хоккайдо с протекающей крышей и крошечной кухней, работа ее поддерживала. Ецуко вспомнила, как сыновья поедали креветок, поджаренных ею на ужин. Даже в середине июля она стояла перед горячей чашкой темпуры, бросая очищенные креветки в пузырящееся арахисовое масло, потому что для ее сыновей мамины креветки были любимым лакомством. И она вспомнила, как любила расчесывать вымытые волосы Ханы, щеки которой раскраснелись от горячего пара.

— Я знаю, что ты не хотела нас. Братья сказали мне, и я говорила им, что они неправы, хотя сама знаю, что правы. Я цеплялась за тебя, потому что не собиралась позволить тебе вот так просто бросить нас. Как ты можешь говорить мне, как трудно иметь детей? Ты даже не пыталась стать матерью.

Ецуко молчала. Ее дети думали, что она монстр.

Она вспомнила все письма, подарки и деньги, которые она отправляла им и которые мальчики возвращали. Хана единственная, кто говорил с ней по телефону. Ецуко хотела оправдаться — напомнить о своих многочисленных попытках… Наверное, она не была хорошей матерью, но пыталась, и это всегда казалось ей важным.

— Но я не вышла замуж за Мосасу. Я даже не живу с ним. Так что я не хуже тебя и твоих братьев.

Хана наклонила голову и вдруг засмеялась.

— Должна ли я поблагодарить тебя за эту великую жертву? Так ты не вышла замуж за корейского гангстера, и я должна поздравить тебя с этим? Ты не вышла за него замуж, потому что не хотела страдать. Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю. Ты спишь с ним и берешь у него деньги, чтобы содержать это необычное место и чувствовать себя свободной. Ты сделала это не для меня или моих братьев. — Хана вытерла лицо рукавом. — Ты покинула Хоккайдо, чтобы спрятаться в большом городе. Ты ушла, потому что боялась, и ты спала со всеми этими людьми, потому что боялась стареть. Ты слабая и жалкая. Не говори мне о жертвах, потому что я не верю в это дерьмо.

Хана снова заплакала.

Ецуко села. Если она выйдет замуж за Мосасу, это докажет всем на Хоккайдо, что никакой порядочный японский мужчина не коснется такой женщины, как она. Ее можно будет назвать женой якудзы. Если она выйдет за него замуж, она не будет больше считаться изящной владелицей успешного ресторана в лучшем районе Йокогамы — образ, в который она сама верила лишь отчасти. Мосасу мог думать, что она лучше, чем на самом деле, но Хану не обманешь. Ецуко взяла дорожную сумку Ханы и жестом велела дочери следовать за ней.

Квартира Ецуко находилась в роскошном здании в четырех кварталах от ресторана. По пути туда Хана сказала, что не хочет идти на вечеринку. Она хотела остаться одна, чтобы спать до утра. Ецуко провела Хану в спальню. Сегодня она будет спать на диване. Хана легла на футон, ее глаза все еще оставались открыты, но она ничего больше не сказала. Ецуко не хотела оставлять ее. Все же они снова были вместе, Хана обратилась к ней за помощью.

— У тебя прежний запах, — тихо сказала Хана, — я думала, что это твои духи.

Ецуко с трудом удержалась от желания обнюхать собственные запястья.

— Это не просто парфюм, это еще кремы, все вместе составляет этот запах. Я ходила по магазинам, пыталась понять, что это было. Запах мамы.

Ецуко хотела многое сказать, пообещать, что постарается больше не совершать ошибок.

— Я хочу спать. Иди на вечеринку этого мальчика. Оставь меня в покое. — На этот раз голос Ханы был ровным, более мягким.

Ецуко хотела остаться, но Хана отмахнулась. Ецуко рассказала о своем расписании на следующий день. Может быть, они пойдут и купят кровать и комод.

— Тогда ты в любой момент сможешь навестить меня. Я могу устроить для тебя комнату, — сказала Ецуко.

Хана вздохнула, но выражение ее лица оставалось пустым.

Ецуко пришлось вернуться в ресторан, но она присела на диван на несколько минут. Когда она была молодой матерью, однажды, после того, как ее дети легли спать, она смотрела на сыновей: на пухлые ручки, взлохмаченные волосы — потому что их никак не удавалось загнать к парикмахеру и нормально подстричь… Ей хотелось бы вернуть время, когда она ругала своих детей просто потому, что устала. Она совершила так много ошибок. Появись у нее новый шанс, она позволила бы им оставаться в ванной немного дольше, читать больше историй перед сном, приготовила бы еще миску креветок…

### 11

Дети, приглашенные на вечеринку Соломона, были сыновьями и дочерьми дипломатов, банкиров и богатых экспатов из Америки и Европы. Все говорили на английском, а не на японском. Мосасу нравилась эта обстановка. У него были особые планы для сына: Соломон должен говорить отлично по-английски, прекрасно владеть японским, он должен расти среди людей высшего класса, а потом найти работу в американской компании в Токио или Нью-Йорке — городе, который Мосасу никогда не видел, но который должен воплощать собой честный шанс на успех для каждого. Мосасу хотел, чтобы его сын стал гражданином мира.

Вереница черных лимузинов тянулась по улице. Гости благодарили Мосасу и Ецуко за прекрасный ужин. Мосасу проследил, чтобы сперва подали машины девушкам — он видел это в американском кино. Соломон уехал на последней машине с лучшими друзьями: Найджелом, сыном английского банкира, и Аджаем, сыном индийского судовладельца.

Диско-бар был тускло освещен. С потолка свисали двадцать зеркальных шаров на разной высоте, они покачивались и рассеивали лучи света. Посетители могли почувствовать себя рыбами в глубине водоема. После того как все прибыли и расселись, менеджер, красивый филиппинец, поднялся на сцену. У него был прекрасный голос.

— Дорогие друзья Соломона Пэка! Добро пожаловать в «Ринго»! — Он сделал паузу под радостные возгласы детей. — В честь дня рождения Соломона «Ринго» пригласило самую горячую звезду Японии — а в будущем и мира: Кен Хироми и «Семь джентльменов»!

Дети, похоже, ему не поверили. Занавес поднялся, на сцене оказалась рок-группа, и певец вышел из-за спин музыкантов. Хироми выглядел совершенно обычным, почти разочаровывающим. Одет как бизнесмен, который забыл галстук, очки в толстой оправе, как и на обложках альбомов. Волосы безукоризненно приглажены. Ему было не больше тридцати.

Соломон качал головой, растерянный и счастливый. Группа играла громко, и дети бросились танцевать. Потом ведущий попросил всех собраться вокруг сцены, и Ичиро, повар, подал впечатляющий торт с мороженым, похожий на бейсбольный мяч. Высокие тонкие свечи сверкали на его поверхности. Одна из девушек крикнула: «Не забудь загадать желание, детка!»

Ецуко протянула Соломону широкий нож, чтобы он отрезал первый кусок. На него направили луч прожектора. Ецуко охнула, заметив чернила у мальчика под ногтями. Он смыл большую часть, но тень пятна осталась на кончиках его пальцев.

Соломон поднял глаза и улыбнулся. После первого ломтика Соломон отдал нож ей, и она разрезала остальное. Официанты разносили торт гостям, и Хироми тоже взял свой кусок. Мосасу подарил Соломону конверт с иенами и сказал передать его певцу.

Группа сыграла еще одну песню, затем диджей ставил популярные мелодии. Под финал Ецуко чувствовала себя приятно усталой. Мосасу выпил шампанское, и она подошла к нему и села рядом. Мосасу наполнил ей бокал, и она выпила его двумя глотками. Мосасу сказал, что она отлично поработала, и Ецуко встряхнула головой.

Не думая, она сказала:

— Я думаю, она была бы довольна.

Мосасу смутился. Потом кивнул.

— Да, она порадовалась бы за него.

— Какая она была? — Ецуко подалась вперед, чтобы рассмотреть его лицо.

— Я уже говорил тебе. Самой прекрасной и нежной. — Он не хотел говорить о Юми.

— Нет, расскажи о ней что-то конкретное. Я хочу знать больше.

— Зачем? Она мертва. — Мосасу было больно.

Он смотрел, как Соломон танцует с высокой китаянкой. Его лоб блестел от пота, но он следовал элегантным движениям девушки. Ецуко уставилась в пустой бокал.

— Она хотела назвать его Седжонг, — сказал Мосасу. — Но по традиции имя выбирает отец мужа. Мой отец умер, так что дядя Ёсоп назвал его Соломоном. Седжонг был королем в Корее. Он изобрел корейский алфавит. Дядя Ёсоп дал ему имя библейского короля. Думаю, он это сделал, потому что мой отец был пастором. — Он улыбнулся.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что Юми, — Мосасу произнес ее имя вслух, и это удивило его самого, — так гордилась им. Ее сын. Она хотела дать жизнь королю. Она походила на моего отца и дядю, я так думаю. Гордая. Она гордилась мной и моей работой. Теперь, когда я стал старше, мне интересно, почему? — Мосасу задумчиво покачал головой.

— Хорошо гордиться своими детьми. — Она разгладила юбку.

Когда ее дети родились, она изумлялась их физическому совершенству. Она поражалась миниатюрной человеческой форме. Но ни разу она не думала взять историческое имя — имя короля. Она никогда не гордилась своей семьей или страной. Почему ее семья думала, что патинко — это так ужасно? Ее отец, коммивояжер, продавал дорогостоящие страховки домохозяйкам, которые не могли себе это позволить, а Мосасу создавал места, где мужчины и женщины играли за деньги. Оба мужчины делали деньги на случайности, страхе и одиночестве. Ецуко потерпела неудачу в главном — она не научила своих детей верить в победу. Патинко — всего лишь глупая игра, но жизнь тоже игра.

Ецуко сняла новые часы и положила в его ладонь.

— Дело не в том, что я не хочу кольца…

Мосасу не смотрел на нее, но положил часы в карман.

— Уже поздно. Почти полночь, — мягко сказал он. — Детям пора по домам.

Не желая, чтобы вечер закончился, Соломон утверждал, что голоден, поэтому они втроем вернулись в ресторан. Там снова было чисто.

Мальчик выглядел таким счастливым, что на него приятно было смотреть. Мосасу сел за стол на четверых и открыл газету. Он походил на человека среднего возраста, спокойно ожидающего поезда. Ецуко направилась на кухню вместе с Соломоном. Она поставила три белые тарелки на прилавок. Из холодильника достала поднос с жареной курицей и миску картофельного салата, который Итиро приготовил по американской кулинарной книге.

— Почему Хана не пришла? Она больна?

— Нет.

— Знаешь, она красивая.

— Слишком красивая. Это ее проблема. — Ее собственная мать однажды сказала так о ней, когда друг семьи похвалил Ецуко. — Тебе было весело сегодня?

— Да. Я до сих пор не могу поверить. Хироми-сан разговаривал со мной.

— Что он сказал? — Она положила два больших куска курицы для Мосасу и Соломона.

— Он сказал, что его лучшие друзья — корейцы. И еще сказал: будь добр к своим родителям.

Соломон относился к ней, как к матери, и хотя это доставляло удовольствие, приносило и печаль.

— Твой отец сказал мне сегодня, что твоя мать гордилась тобой. С самого момента твоего рождения.

Соломон ничего не сказал. Она не думала, что ему еще понадобится мать; он уже вырос. Он казался почти взрослым.

— Иди сюда к раковине. Дай левую руку.

— Подарок?

Она засмеялась и включила воду.

— Остались чернила.

— Могут ли они выслать меня? Депортировать?

— Сегодня все прошло хорошо, — ответила она и мягко почистила подушечки его пальцев и ногти щеткой для посуды. — Тебе не о чем беспокоиться, Соломон-тян.

Казалось, его удовлетворил ее ответ.

— Хана сказала мне, что она приехала в Йокогаму, чтобы избавиться от маленькой проблемы. Она беременна? Девушка Найджела была беременна, и ей пришлось сделать аборт.

— Твой друг Найджел? — Она вспомнила белокурого мальчика, всего на год старше Соломона.

Мальчик кивнул.

— Мои дети ненавидят меня, — сказала Ецуко.

— Твои дети тебя ненавидят, потому что ты ушла. — Его лицо стало серьезным. — Они скучают по тебе.

Ецуко прикусила внутреннюю часть нижней губы. Она боялась взглянуть ему в лицо и пыталась сдержать слезы.

— Почему ты плачешь? — спросил он. — Извини.

Она вдохнула, чтобы выровнять дыхание.

— Ецуко-тян, Хана будет в порядке. Подруга Найджела в порядке. Они могли бы пожениться после колледжа. Он так сказал…

— Нет-нет, это не то. Я причинила боль многим людям. А ты такой хороший мальчик, Соломон. Хотела бы я походить на тебя.

— Я как будто сегодня родился, и все хорошо. А ты мне как мать.

Ецуко выключила воду и положила щетку на место. Из латунного крана упали последние несколько капель.

### 12

Осака, 1979 год


Сонджа оставила сына и внука Соломона в Йокогаме и вернулась в Осаку, когда узнала, что у ее матери, Чанджин, диагностировали рак желудка. Всю осень и зиму Сонджа спала у постели матери, чтобы дать отдых измученной Кёнхи, которая заботилась о Чанджин после смерти Ёсопа. Чанджин устроили в передней комнате, самой большой в доме, и теперь там пахло эвкалиптом и мандаринами. Пол застелили свежими татами, на двух сверкающих чистотой окнах стояли двойные ряды цветов в керамических горшках. Новый цветной телевизор Sony был включен, и все три женщины ждали, когда начнется любимая программа Чанджин «Другие страны».

Сонджа сидела на полу рядом с матерью, а Кёнхи заняла обычное место с другой стороны от постели Чанджин. Сонджа и Кёнхи вязали разные части темно-синего шерстяного свитера для Соломона.

Тело Чанджин постепенно иссыхало и отказывалось служить, но ум стал более ясным и свободным. Она почти не могла двигаться или есть. Впервые в жизни Чанджин не работала. Больше не надо было готовить, мыть посуду, подметать полы, шить одежду, скрести туалеты, стирать. Оставалось всего лишь отдохнуть в ожидании смерти. Ей оставались считанные дни. А потом она отправится ко всем тем, кто умер раньше, либо к Йесу Куристо. Ей хотелось снова увидеть мужа, Хуни. Как-то в церкви она услышала проповедь, в которой говорилось, что на небесах хромой может ходить и слепые могут видеть. Она надеялась, что Бог поймет, каким хорошим человеком был Хуни, и даст ему здоровый облик. Но когда Чанджин пыталась говорить о смерти, Кёнхи и Сонджа меняли тему.

— Вы отправили деньги Соломону? — спросила Чанджин. — Я хотела, чтобы вы отправили новые чистые банкноты.

— Да, я отправила вчера, — ответила Сонджа, поправляя подушку матери, чтобы та лучше видела экран телевизора.

— Когда он их получит? Он не звонил?

— Мама, он все получит сегодня или завтра.

На этой неделе Соломон не позвонил, чтобы поговорить с прабабушкой, но это было понятно. У него только что прошел большой праздник по случаю дня рождения.

— Где сегодня будет Хигучи-сан? — Чанджин широко улыбнулась в предвкушении передачи.

Ведущая Хигучи-сан, женщина с невыразительным лицом и крашеными черными волосами, путешествовала по всему миру и брала интервью у японцев, которые переехали в другие страны. Она являлась человеком нового поколения: незамужней, бездетной и опытной журналисткой, которая постоянно находится в разъездах и может без стеснения задать любой интимный вопрос. Ходили слухи, что она отчасти кореянка, и это увеличивало интерес Чанджин и Кёнхи к передаче с участием Хигучи-сан. Когда женщины еще держали кондитерскую лавку, они спешили домой, чтобы не пропустить даже минуты. Сонджа никогда не интересовалась этой программой, но теперь смотрела ее ради матери.

— Подушки! — воскликнула Чанджин, и Сонджа торопливо поправила их.

Кёнхи захлопала в ладоши, когда появились вступительные титры. Несмотря на все ограничения, она надеялась, что однажды Хигучи-сан посетит Северную Корею. Ко Хансо сказал Ёсопу, что ее родители и свекры мертвы, но она все еще надеялась услышать новости о доме. Кроме того, она хотела бы знать, жив ли Ким Чанго. Сколько бы печальных историй ни слышала она от других, Кёнхи не могла себе представить, что красивый мужчина в очках с толстыми стеклами погиб.

Когда закончилось музыкальное вступление, бестелесный мужской голос объявил, что сегодня Хигучи-сан побывала в Медельине, чтобы встретиться с замечательной фермерской семьей, которая владеет крупнейшей птицефермой в Колумбии. Хигучи-сан в светлом плаще расспрашивала семью Вакамура о том, почему их предки решили эмигрировать в Латинскую Америку в конце девятнадцатого века и насколько хорошо они воспитали своих детей в японских традициях. Камера показала крупным планом госпожу Вакамура, матриарха семьи, маленькую морщинистую женщину, которая выглядела намного старше своих шестидесяти лет. Как и ее братья и сестры, она родилась в Медельине.

— Конечно, моим родителям пришлось тяжело. Они не говорили по-испански и ничего не знали о курах. Отец умер от сердечного приступа, когда мне было шесть лет, нас воспитала мать. Старший брат остался дома с ней, а два других уехали в Монреаль, затем вернулись. Мы с сестрами работали на ферме.

— Это, должно быть, была трудная работа, — восторженно воскликнула Хигучи-сан.

— Женщины должны много страдать, — твердо ответила госпожа Вакамура.

Камера развернулась, чтобы показать интерьер фермы, движущееся море белых перьев, состоящее из десятков тысяч кур, блестящие красные гребни мелькали в этой трепещущей массе. Хигучи-сан продолжала задавать вопросы, пытаясь не вздрагивать от ядовитых миазмов. В конце тридцатиминутной программы Хигучи-сан попросила госпожу Вакамура сказать что-то для зрителей на японском языке. Женщина-фермер с древним лицом застенчиво повернулась к камере, затем склонила голову.

— Я никогда не была в Японии, но я надеюсь, что где угодно можно быть хорошим японцем. Я надеюсь никогда не опозорить мой народ.

Хигучи-сан прослезилась и энергично закивала. Диктор за кадром сообщил, что Хигучи-сан теперь направляется в аэропорт, чтобы добраться в следующий пункт назначения. «Пока мы, земляки, не встретимся снова!» — сказал диктор.

Сонджа встала и выключила телевизор. Она хотела пойти на кухню и приготовить чай.

— Да, как это верно, — сказала Чанджин. — Женщины должны много страдать.

Кёнхи кивнула.

Всю свою жизнь Сонджа слышала нечто подобное от других женщин. Она страдала, чтобы создать для Ноа лучшую жизнь, и все же этого оказалось недостаточно.

— Ты расстроена из-за Ноа, — сказала Чанджин, — я знаю. Ты только о нем и думаешь. Сначала о Ко Хансо, теперь о Ноа. Ты страдаешь, потому что захотела этого ужасного человека. Женщина не может совершать ошибки.

— Что еще я должна была сделать? — выпалила Сонджа, немедленно пожалев о том, что не промолчала, как обычно.

Чанджин пожала плечами, почти комично подражая фермерше из Медельина.

— Ты опозорила своего ребенка, когда его отцом стал этот человек. Ты причинила страдания Ноа. Этот бедный мальчик произошел от дурного семени. Тебе повезло, что Исэк женился на тебе. Какое благословение, что был этот человек и что Мосасу его сын…

Сонджа закрыла рот обеими руками. Часто говорят, что старухи болтают слишком много глупостей, но, казалось, ее мать хранила особые мысли. Как будто планировала что-то указать ей напоследок. Сонджа не могла с ней спорить, какой смысл? Чанджин поджала губы, а затем глубоко выдохнула через ноздри.

— Этот человек плохой.

— Мама, он привез тебя сюда. Если бы он тебя не привез…

— Это правда, но он все равно ужасен. У бедного мальчика не было шанса, — сказала Чанджин.

— Если у Ноа не было шанса, то почему я страдала? Если я так глупа, если я совершила непростительные ошибки, то разве это не твоя ошибка? — спросила Сонджа. — Но я не буду винить тебя.

Кёнхи умоляюще посмотрела на Чанджин, но старуха не обращала внимания на ее безмолвную мольбу.

— Сестра, — мягко сказала Кёнхи, — могу я чем-нибудь помочь?

— Нет. — Чанджин снова повернулась к Сондже, указывая на Кёнхи. — Она больше заботится обо мне, чем ты. Тебя всегда интересовали только Ноа и Мосасу. Ты вернулась, только когда узнала, что я умру. Тебя не волнует никто, кроме твоих детей! — Последние слова Чанджин почти выкрикнула.

Кёнхи мягко коснулась руки Чанджин.

— Сестра, это не то, что ты имеешь в виду. Сонджа должна была заботиться о Соломоне. Ты знаешь это. Ты сама так говорила много раз. И Мосасу нужна помощь его матери после смерти Юми, — тихо сказала она. — Сонджа так много страдала. Особенно после… — Кёнхи не смогла произнести имя Ноа.

— Да, ты всегда делала для меня все возможное. Мне жаль, что Ким Чанго не остался в Японии. Тогда он мог бы жениться на тебе после смерти твоего мужа. Кто позаботится о тебе после моей смерти? Сонджа, ты должна заботиться о Кёнхи. Она не может оставаться здесь одна. Если бы только Ким Чанго не бросился на Север и не был там, скорее всего, убит. Бедняга!

Кёнхи заметно побледнела.

— Мама, твое лекарство заставляет тебя говорить нечто безумное, — сказала Сонджа.

— Ким Чанго отправился в Корею, потому что не мог жениться на нашей Кёнхи и не мог больше ждать, — упорно продолжала Чанджин. — Он был намного лучше Ёсопа. Он сделал бы нашу замечательную Кёнхи счастливой, но теперь он мертв. Бедный Ким Чанго. Бедная Кёнхи.

Сонджа твердо сказала:

— Мама, тебе надо спать. Мы сейчас оставим тебя, чтобы ты отдохнула. Пойдем в заднюю комнату и закончим вязание, — сказала Сонджа, помогая Кёнхи встать и собрать вещи.

— Я не устала! Ты снова уходишь! Когда тебе что-то не нравится, ты всегда уходишь! Хорошо, я умру сейчас, и тебе не придется оставаться здесь, сможешь вернуться к своему драгоценному Мосасу! Я никому не создавала проблем. Пока я могла двигаться, я работала. Я никогда не брала больше, чем мне нужно было съесть, я никого ни о чем не просила. Я вырастила тебя, когда твой добрый отец умер… — При упоминании мужа Чанджин заплакала, и Кёнхи бросилась к ней с утешениями.

Сонджа наблюдала, как Кёнхи осторожно гладила ее мать, пока та не успокоилась. Неужели болезнь может так изменить человека? Болезнь и умирание проявило те мысли матери, которые она никогда не решалась произнести вслух. Однако Сонджа точно знала, что ее сын ни в чем не виноват, нет никакого дурного семени. Ноа был чувствительным ребенком, который считал, что если он соблюдает все правила и старается быть лучшим, то враждебный мир изменит свое мнение. Его смерть, возможно, стала ее виной, она позволила ему поверить в жестокие идеалы, научила его быть слишком хорошим.

Сонджа встала на колени у постели матери.

— Извини, мама. Прости. Мне жаль, что меня не было рядом.

Старуха посмотрела на своего единственного ребенка, и внезапно возненавидела себя за все сказанное. Чанджин хотела сказать, что ей тоже жаль, но силы покинули ее тело, и глаза ее закрылись.

### 13

— Ты не христианин, не так ли? — спросила Хана Соломона.

Она сидела рядом с ним на скамье. Пастор только что завершил поминальную речь в честь его прабабушки, зазвучал орган. Похоронная служба заканчивалась.

Соломон попытался остановить Хану, казалось неловко разговаривать во время общей молитвы, но, как всегда, она была настойчива.

— Это же просто культ. Но вы не делаете ничего интересного. Я читала, что в Америке устраивают шествия и даже совершают жертвоприношения младенцев. А вы, вероятно, только даете деньги — много денег, с тех пор как разбогатели, да?

Хана шептала это по-японски, прижав губы к его уху, и Соломон сделал серьезное лицо, как будто пытался сосредоточиться на службе. Однако он думал только о запахе клубники — аромате ее помады.

Он не знал, как ответить.

Хана ткнула его в ребра левым мизинцем, глядя прямо на хор, который пел любимый гимн прабабушки. Как и все в его семье, Соломон был христианином. Его дед, Пэк Исэк, стал одним из первых пресвитерианских пасторов Осаки. Когда Соломон рос, люди в церкви вспоминали его деда, как мученика веры. Сонджа, Мосасу и Соломон каждое воскресенье ходили в церковь.

— Скоро закончится? Я хочу пива, Соломон. Пошли отсюда. Я была хорошей девочкой и высидела все это.

— Хана, она была моей прабабушкой, — сказал он с упреком. — Можно хоть немного уважения?

Соломон вспоминал ласковую старую женщину, от которой пахло апельсиновым маслом и бисквитом. Она почти не говорила по-японски, но всегда дарила ему сласти и монеты.

— Прабабушка сейчас находится на небесах. Разве это не то, что говорят христиане?

— Тем не менее она мертва.

— Что же, ты не слишком расстроен. Твоя бабушка Сонджа тоже не очень грустная, — прошептала она. — В любом случае, ты ведь христианин, верно?

— Да, я христианин. Почему тебя это так волнует?

— Я хочу знать, что происходит после смерти. Что происходит с младенцами, которые умерли?

Соломон не знал, что сказать.

После аборта Хана поселилась у матери. Она отказалась вернуться на Хоккайдо и проводила дни в ресторане Ецуко, скучая сама и докучая всем остальным. Она не справлялась с английским и не могла потянуть программу в школе Соломона, ненавидела детей своего возраста и отказалась идти в местную среднюю школу. Интересовал ее только Соломон. Как и все остальные, он думал, что Хана исключительно красива, но Ецуко предупредила его, что девочка являлась нарушителем спокойствия и что он должен дружить с девушками из своей школы.

Как только служба закончилась, Хана мягко толкнула Соломона локтем и потащила его наружу.

* * *

В залитой солнцем аллее за церковью Хана встала у стены, уперевшись в нее лопатками и одной ногой, и закурила. Потом снова заговорила про пиво. В его школе некоторые ребята пили, но Соломону это не нравилось. Но трудно сказать «нет» Хане.

— Не пьет пива. Уважает похороны своей прабабушки. Никогда не сердится на отца. О, Соломон, может быть, ты станешь пастором. — Она молитвенно сложила руки и закрыла глаза.

— Я не стану пастором. Я вообще не знаю, что буду делать, когда вырасту.

— Пастор патинко. — Она засмеялась. — А что, христиане не должны трахаться до брака?

Соломон застегнул куртку. На улице было холодно, а пальто еще висело в шкафу на верхнем этаже.

— Ты еще девственник, — сказала она, улыбаясь. — Я знаю. Это нормально. Тебе только четырнадцать. А хочешь?

— Что?

— Хочешь со мной? Я могу, ты знаешь. — Она снова затянулась. — Я много раз это делала. Я знаю, что тебе понравится.

Соломон не смотрел ей в лицо. Задняя дверь церкви медленно открылась. Ецуко помахала им от порога.

— Холодно. Почему бы вам не войти? Соломон, ты должен быть с отцом, чтобы приветствовать гостей, верно?

Соломон услышал тревогу в голосе Ецуко. Хана бросила сигарету и последовала за ним внутрь. На приеме Хана продолжала следить за Соломоном. И он тоже исподтишка посматривал на нее.

Когда гости разошлись, она предложила:

— Давай возьмем пиво в магазине «7–11». А потом можем пойти ко мне, чтобы выпить его. Или в парк.

— Я не люблю пиво.

— Разве ты не хочешь трахнуть красивую девушку? Особенно в первый раз. Я не хочу замуж за тебя, Соломон. Мне не нужны твои деньги.

— О чем ты говоришь?

— Да пошел ты, — сказала Хана и пошла прочь.

Соломон догнал ее и схватил за руку. Хана улыбнулась ему. На ней было темно-синее шерстяное платье с белым воротником, в этом наряде она выглядела совсем девочкой.

Появилась бабушка Сонджа. И Соломон обрадовался.

Хана волновала и притягивала его, но в то же время заставляла его нервничать. Она оказалась опасной. Только вчера он поймал ее на воровстве пакета шоколадных вафель в магазине. Соломон задержался, чтобы заплатить кассиру за вафли, которые она тайком вынесла. Он не хотел, чтобы у продавца были проблемы. Если деньги или предметы пропадали, служащих немедленно увольняли.

— Какой ты красивый в этом костюме, — сказала бабушка.

— Это Хана, — сказал Соломон, и Хана вежливо поклонилась.

Сонджа кивнула. Девушка выглядела очень красивой, но имела вызывающий вид. Сонджа собиралась поговорить с Мосасу, но почувствовала волнение Соломона и задержалась.

— Мы увидимся дома? — спросила она.

Соломон кивнул.

Как только Сонджа ушла, Хана снова вывела его на улицу.

Ко Хансо опирался на трость. Он окликнул Сонджу.

— Твоя мать была жесткой женщиной. Я всегда думал, что она жестче тебя.

Сонджа уставилась на него. Перед смертью ее мать сказала, что этот человек испортил ей жизнь, но так ли это? Он дал ей Ноа. Если бы она не была беременна, она бы не вышла замуж за Исэка, и без Исэка у нее не родился бы Мосасу, а теперь и внук Соломон. Она больше не хотела ненавидеть Ко Хансо. Как поступил Иосиф с братьями, которые продали его в рабство? Исэк научил ее прощать зло этого мира и видеть в нем неисповедимую для людей Божью волю.

— Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Спасибо.

— Моя жена умерла.

— Мне жаль слышать это.

— Я не мог развестись с ней, потому что ее отец был моим боссом. Он принял меня в семью.

Некоторое время назад Мосасу объяснил ей, что, когда тесть Хансо ушел на покой, Хансо стал главой второй по влиянию группировки якудза во всем регионе Кансай.

— Мне не нужно ничего объяснять. Спасибо, что пришел сегодня.

— Я думал, ты сейчас выйдешь за меня замуж.

— О чем ты? Это похороны моей матери. Почему ты все еще жив, а мой Ноа ушел? Я даже не могу пойти к своему ребенку…

— Он был моим единственным…

— Нет. Он был моим сыном. Моим.

Оставив Ко Хансо, Сонджа пошла на кухню. Она не могла сдержать рыдания, и когда женщины увидели ее, поспешили утешить. Они подумали, что она скорбела о своей матери.

### 14

Йокогама, 1980 год


Соломон никогда не был раньше с девушкой. Опытная Хана научила его думать о том, что ему и в голову не приходило, закрывать глаза, если он был слишком взволнован, делать паузу, чтобы не кончить слишком быстро. Девочки не захотят снова с ним трахаться, если он будет успевать за минуту, сказала она. Соломон делал все, что говорила Хана, и не только потому, что был в восторге от нее, но потому, что он хотел сделать ее счастливой. Он старался рассмешить ее, потому что при всей своей красоте она всегда оставалась грустной и тревожной. И выпивала каждый день. Для нее также важно было часто заниматься сексом, поэтому за шесть месяцев она сделала его идеальным любовником, хотя Соломону еще не исполнилось пятнадцати. Ей было почти семнадцать.

Все началось после похорон Чанджин. Хана купила пиво, и они пошли в квартиру Ецуко. Она сняла платье и блузку, затем стянула одежду с него. Она притянула его к себе на кровать, надела презерватив на его член и показала, что делать. Он был поражен ее телом, а она удивлялась его восторгу. Хана не рассердилась, что он кончил почти сразу — она ожидала этого, но после начала свои уроки.

Почти каждый день они встречались в квартире Ецуко и занимались любовью несколько раз подряд. Ецуко никогда не было дома, а Соломон говорил бабушке, что гулял с друзьями. Он приходил домой к ужину, потому что отец ожидал его за столом, а Хана обычно ходила есть в ресторан Ецуко. Соломон ощущал себя другим человеком: старше и серьезнее. В школе он старался выполнить как можно больше работы, чтобы не тратить время на домашние задания. Отец ждал от него хороших оценок, и Соломон был сильным учеником. Иногда он беспокоился, что она бросит его ради кого-то взрослого, но она только смеялась. Ецуко и Мосасу не знали, что они занимаются сексом, и Хана сказала Соломону, что никогда не узнают. Она говорила ему: «Я твоя тайная девушка, и ты мой секретный мальчик, да?»

Однажды днем Соломон обнаружил, что Хана ждет его в белье телесного цвета и на высоких каблуках. Она была похожа на модель «Плейбоя».

— У тебя есть деньги, Соломон? — спросила она.

— Да, конечно. Зачем?

— Я хочу купить вещи. Вроде тех, что на мне. Тебе нравится?

Соломон попытался обнять ее, но она мягко оттолкнула его.

— Деньги, пожалуйста.

Соломон вытащил бумажник и достал банкноту в тысячу иен.

— А еще есть?

— О, конечно. — Соломон достал припасенную пятитысячную банкноту, которая была свернута в квадрат и лежала за фотографией его мамы. Его отец сказал, что он всегда должен иметь с собой деньги на всякий случай.

— Передай это Хана-тян, пожалуйста.

Соломон протянул ей купюру, и Хана положила ее на стол рядом с тысячей иен.

Хана медленно подошла к полке, где стояло радио, покрутила каналы и нашла поп-песню, которая ей нравилась. Она стала качать бедрами в такт музыке, убедившись, что он наблюдает за ней. Соломон подошел к ней, и она обернулась и расстегнула его джинсы. Не сказав ни слова, она толкнула его в кресло и встала на колени. Соломон не знал, что она собирается делать.

Хана сбросила бретельки кружевного бюстгальтера с плеч и высвободила грудь, чтобы он мог видеть ее соски. Он попытался прикоснуться к ним, но она шлепнула его по рукам. Потом она опустилась ниже и начала сосать его. Когда Соломон кончил, он увидел, что она плачет.

— Хана-тян, в чем дело?

— Иди домой, Соломон.

— Почему?

— Хватит с тебя на сегодня.

— Я пришел к тебе. Что все это значит?

— Иди домой, Соломон! Ты просто маленький мальчик, который хочет трахаться. Мне нужны деньги, и этого недостаточно.

— О чем ты говоришь?

— Иди домой и делай домашнее задание. Поужинай с папой и бабушкой! Вы все одинаковы. Вы думаете, что я ничто. Вы думаете, что я неудачница, потому что моя мать была городской шлюхой.

— О чем ты говоришь? Почему ты злишься на меня? Я ничего такого не думаю, Хана. Никогда не думал. Ты тоже можешь прийти к нам на ужин.

Хана прикрыла грудь и пошла в ванную комнату. Она вернулась одетая и спокойная, а затем велела ему вернуться на следующий день и принести больше денег.

— Хана, мы друзья? Я люблю тебя. Все деньги, которые у меня есть, могу отдать тебе. Мне дарили деньги на день рождения, но бабушка держит их для меня в своем бюро. Я не могу забрать все сразу. Сколько и когда тебе нужно?

— Мне нужно уехать, Соломон. Я больше не могу оставаться здесь. Я должна быть независимой.

— Зачем? Нет. Ты не можешь уехать.

Днем и ночью он думал о том, что он мог бы сделать. Они были слишком молоды, чтобы пожениться, но он подумал, что после окончания школы он может устроиться на работу и позаботиться о ней. Он женится на ней. Но отец Соломона хотел, чтобы он поступил в колледж в Америке. Впрочем, они могли пожениться после окончания колледжа.

Соломон попытался объяснить ей все это, предложил тоже пойти учиться, но она упрямо мотала головой, утверждая, что недостаточно умна для этого. Тогда Соломон сказала, что она могла бы стать актрисой или телеведущей. Хана на мгновение просветлела, потом снова помрачнела.

— Нет, я не смогу хорошо читать, и я не запоминаю тексты. Одна хорошая актриса по телевизору рассказывала, что очень усердно работает над чтением и запоминанием. Я не гожусь ни на что, кроме секса.

— Ты всегда будешь красивой, Хана.

Она засмеялась.

— Женщины быстро теряют свою внешность. Моя мать выглядит старой.

— Может, ты будешь работать в ресторане у мамы?

— Нет, я скорее умру. Ненавижу запах соевого соуса и масла в волосах. Это отвратительно. Кланяться весь день ленивым толстым клиентам, которые жалуются без причину. Она тоже ненавидит своих клиентов, но она лицемерка.

— Ецуко не такая.

— Просто ты ее не знаешь.

Соломон погладил ее по волосам, и Хана распахнула халат и сняла трусики.

Каждый день она просила денег, и он давал ей часть того, что хранилось в бюро, пока деньги там не закончились. Через неделю после этого Соломон нашел записку, которую она спрятала в его пенале: «Однажды ты найдешь хорошую девушку, а не кого-то вроде меня. Я обещаю. Но нам было весело, правда? Я твой грязный цветок, Соро-тян». В тот день Соломон побежал к квартире Ецуко, но Ханы там не было. Он не видел ее еще пять лет, пока не оказался случайно в баре в Токио, накануне поступления в колледж в Нью-Йорке.

### 15

Нью-Йорк, 1985 год


— Где ты живешь? — спросил Соломон по-японски. — Твоя мама не знает, где ты. Все беспокоятся.

— Я не хочу говорить о ней, — ответила Хана. — Итак, у тебя есть подружка?

— Да, — ответил Соломон, не задумываясь. — Хана, ты в порядке?

— Расскажи мне о ней. Она японка?

— Нет. — Соломон не хотел, чтобы она ушла от темы.

Примерно пять лет назад она вышла из квартиры Ецуко и исчезла. Ецуко наняла детектива, но ему не удалось отыскать беглянку.

— Хана, скажи мне, где ты живешь и, пожалуйста, позвони маме…

— Заткнись, мальчик из колледжа. Или я положу трубку.

— О, Хана. Почему?

Соломон услышал, как она наливает жидкость в бокал — наверняка вино. В Токио было утро, и она сидела на голом полу крошечной квартиры в Роппонги, которую она делила с тремя другими девушками.

— Я скучаю по тебе, Соломон. Скучаю по своему старому другу. Ты был моим единственным другом.

— Ты пьешь… Ты точно в порядке?

— Я люблю выпить. Это делает меня счастливой. Я умею пить. — Она рассмеялась и сделала глоток. — Я умею пить и трахаться.

— Скажи, где ты?

— В Токио.

— Все еще работаешь в клубе в Роппонги?

— Да, но в другом клубе. Ты не знаешь, в каком. — Ее уволили две ночи назад, но она знала, что найдет другую работу. — Ты не одобряешь то, чем я занимаюсь, но мне все равно. Я не проститутка. Я наливаю напитки и разговариваю с невероятно скучными мужчинами.

— Я не говорил, что не одобряю.

— Ты врешь. Твоя девушка с тобой сейчас?

— Нет, но я должен скоро встретиться с ней.

— Нет, Соломон, пока ты поговоришь со мной. Потому что ты мой старый друг, и я хочу поговорить со своим старым другом сегодня вечером. Ты можешь отменить встречу с ней? И я перезвоню тебе.

— Я сам тебе позвоню. Хорошо, я отменю встречу, дай мне свой номер.

— Номер не дам. Ты отменяешь встречу с девушкой, а я перезвоню через пять минут.

Когда они встретились после пяти лет разлуки, она подарила ему малиновый кашемировый свитер от Burberry на окончание школы. «На Манхэттене холодно? Свитер кровавый и горячий, как наша горячая любовь». Они поужинали, но даже не коснулись рук друг друга. От нее пахло жасмином и сандалом.

— Как я мог тебя забыть? — тихо сказал Соломон; Фиби должна была прийти через несколько минут, у нее имелся ключ от его комнаты.

— Ах, нет, мой Соломон. Ты все еще хочешь меня.

Соломон закрыл глаза. Она была права. Но все же в душе не осталось ничего, кроме физической боли оттого, что она оставила его. Он любил Фиби, но это было не то чувство, которое он испытывал к Хане.

— Хана-тян, мне нужно идти сейчас, но позволь мне позвонить позже? Прошу, дай мне номер телефона.

— Нет, Соломон. Я звоню тебе, когда хочу поговорить с тобой.

— И ты уходишь, когда хочешь уйти, — сказал он.

— Да, я ухожу, но ты никогда не устанешь от меня. Только сегодня прошу тебя — поговори со мной, потому что я не могу заснуть. Я больше не могу спать, Соломон. Я не знаю почему, но я больше не могу спать. Хана-тян так устала.

— Почему ты не позволишь матери помочь тебе? Я в Нью-Йорке. Чем я могу помочь…

— Я знаю, знаю, ты учишься и станешь международным бизнесменом! Этого хочет твой богатый папа, и Соломон хороший мальчик, и он сделает своего патинко-папу гордым!

— Хана, тебе стоит поменьше пить. — Он старался говорить спокойно, чтобы она не бросила трубку.

Дверь открылась, вошла Фиби — сначала радостная, потом озадаченная, потому что он говорил по телефону. Соломон улыбнулся и жестом предложил ей сесть рядом с ним. В комнате была только узкая кровать, но ему повезло, что в общежитии ему досталась отдельная комната. Он приложил палец к губам, и Фиби так же жестом спросила, не должна ли она уйти. Он покачал головой, он не хотел, чтобы она уходила.

— Отмени встречу и помоги мне уснуть, — сказала Хана. — Если бы ты был здесь, ты бы трахнул меня, и я бы заснула. Мы никогда не спали на одной кровати. Теперь тебе двадцать, ты взрослый. Я хочу сосать твой член.

— Что мне сделать, Хана? Чем я могу тебе помочь?

— Спой мне. Знаешь, ту песню о солнечном свете. Мне нравится эта детская песня о солнечном свете.

— Я спою, если ты дашь мне номер телефона.

— Пообещай, что не отдашь его моей матери.

— Хорошо. — Соломон записал цифры на задней стороне учебника по макроэкономике. — Я собираюсь повесить трубку, и перезвоню тебе через несколько секунд, хорошо?

— Ладно, — сказала она вяло, за время разговора она допила вторую бутылку и чувствовала тяжесть. — Позвони мне. Я хочу услышать, как ты поешь.

Когда он повесил трубку, Фиби спросила:

— Эй, что происходит?

— Одну минуту. Я объясню.

Он позвонил отцу.

— Папа, это номер Ханы. Думаю, она действительно больна. Ты сможешь узнать, где она, по номеру? Я сейчас должен перезвонить ей. Она пьяная или под наркотиком.

Соломон набрал номер. Он принадлежал китайскому ресторану в Роппонги. Фиби сняла пальто, разделась и легла в постель. Ее темные волосы легли на бледные ключицы.

— Кто это был?

— Хана. Дочь моей мачехи.

— Та, которая работает проституткой?

— Она не проститутка.

Зазвонил телефон, и Соломон схватил трубку. Это звонила Ецуко.

— Соломон, это телефон китайского ресторана.

— Да, извините. Но я говорил с ней, Ецуко. Она была очень пьяна. Она сказала, что сейчас работает в другом клубе.

— Мы так и не смогли найти ее. Из двух других мест ее уволили. Каждый раз ее увольняют за то, что она слишком много пьет.

— Хана сказала, что не может спать. Я думаю, она принимает наркотики. Я слышал, что девушки в клубах мешают их с алкоголем.

— Ложись спать, Соломон, у тебя ведь ночь. Мосасу сказал, что у тебя все хорошо в университете. Мы гордимся тобой, — сказала она. — Спокойной ночи, Соломон-тян.

Фиби улыбнулась и покачала головой.

— Я не могу ее спасти, — сказал ей Соломон.

— Ты попытался и потерпел неудачу, потому что она не хочет твоей помощи. Она хочет умереть.

— Как такое возможно?

— Да, Соломон, она хочет умереть. — Фиби наклонилась и поцеловала его в губы. — В этом мире много молодых женщин с проблемами. Мы не можем спасти их всех.

Хана больше не звонила ему. Через несколько месяцев Ецуко узнала, что она работала в бане, где купала мужчин. Детектив рассказал ей, во сколько заканчивается ее смена, и Ецуко ждала перед зданием. Вышло несколько девушек, и Хана последней. Лицо ее стало сухим и худым. Она не использовала макияж, и одежда ее не выглядела чистой.

— Хана, — сказала Ецуко.

Хана увидела ее и перешла на другую сторону.

— Оставь меня в покое.

— Хана, о, пожалуйста, Хана.

— Уходи.

— Хана, давай начнем все сначала. Прости меня.

— Нет.

— Тебе не обязательно работать здесь. У меня есть деньги.

— Я не хочу твоих денег. Я не хочу денег от патинко. Я могу сама заработать.

— Где ты живешь? Можем мы пойти к тебе и поговорить?

— Нет.

Ецуко стояла там, полагая, что если она будет просто слушать, то, возможно, дочь смягчится и ее удастся спасти.

Хана опустила большую сумку-мешок с плеча, и две бутылки вина, завернутые в полотенце, приглушенно звякнули. Она плакала, опустив руки вдоль тела, и Ецуко опустилась на колени и обняла ноги дочери, отказываясь отпустить ее.

### 16

Токио, 1989 год


Соломон был рад вернуться домой. Работа в компании «Тревис Бразерс» шла лучше, чем ожидалось. Плата оказалась выше, чем он рассчитывал, и он пользовался многочисленными преимуществами как экспат. Он снял достойную однокомнатную квартиру в Минами-Асабу, которую даже Фиби не считала слишком ужасной. Компания выступила гарантом аренды, так как юридически Соломон в Японии оставался иностранцем.

После некоторых уговоров Фиби решила поехать с ним в Токио. Они подумывали о женитьбе, и переезд в Японию являлся первым шагом. Соломон работал в японском филиале британского инвестиционного банка вместе с британцами, американцами, австралийцами и даже несколькими южноафриканцами, а японцев в штате насчитывалось совсем немного. Соломон был и местным, и иностранцем, с полезными знаниями о стране. Но Фиби не чувствовала себя комфортно. Она проводила дни дома за чтением или блуждала по Токио, не очень понимая, вообще почему она здесь, а Соломон редко бывал дома. Она не могла получить рабочую визу, поскольку они не были женаты. Ее возмущал неопределенный статус корейцев в Японии. Почему уроженцы Японии, Мосасу и Соломон, вынуждены были взять южнокорейские паспорта? Это выглядело безумием.

Когда она рассказала своим друзьям в Нью-Йорке об этой любопытной исторической аномалии и повсеместной этнической предвзятости, они не верили, что дружелюбные, хорошо воспитанные японцы могли считать представителей другой нации по определению преступными, ленивыми, грязными или агрессивными. «Все знают, что корейцы не ладят с японцами», — говорили ее друзья, как будто речь шла о взаимном недоверии. Вскоре Фиби перестала обсуждать с ними эту тему.

После трех месяцев жизни в Токио и прочтения несколько книг по истории она пришла к выводу, что японцы никогда не изменят своего отношения к корейцам.

— Правительство по-прежнему отказывается признать свои военные преступления! — восклицала она, и Соломон внезапно обнаружил, что защищает Японию. Они планировали посетить Сеул, когда сезон сделок пройдет и работы станет поменьше. Он надеялся, что Сеул будет чем-то вроде нейтральной территории для них, как для корейских иммигрантов из разных стран. Фиби говорила очень хорошо по-корейски, гораздо лучше, чем он. Соломон с отцом несколько раз посещал Южную Корею, и там их принимали за японцев. Это не походило на возвращение домой, однако увидеть страну оказалось интересно.

Соломон любил Фиби. Они жили вместе со второго курса. Он не мог представить жизнь без нее, и все же ее дискомфорт заставил его понять, насколько они разные. Они были корейцами, но выросли в совершенно разных условиях. Напряжение сказывалось, они не занимались сексом уже две недели. А что будет, когда они вступят в брак? Будет ли хуже? Соломон думал об этом, отправляясь на игру.

Это была его четвертая покерная ночь с коллегами. Соломона и еще одного младшего сотрудника, Луи, парня из Парижа, пригласили особо, а остальные игроки принадлежали к числу управляющих и исполнительных директоров компании. Только мужчины, никаких девушек. Соломон был блестящим игроком в покер. После третьей игры он получил выигрыш в 350000 иен. Остальных это раздражало, но он подумал, что имеет право на победу.

Однако в этот вечер он планировал вернуть часть денег. Не стоило всегда брать верх. Игроки собирались в подвале клуба в Роппонги. Владелец был другом Кадзу-сан, начальника Соломона и самого старшего из директоров «Трэвис», и он позволил им использовать комнату с условием, что они заказывали много еды и выпивки. Шесть игроков разделили банк в 300000 иен. Соломон держался в безопасной зоне: он ничего не выиграл и ничего не потерял.

— Эй, Солли, — сказал Кадзу, — что происходит? Удача оставила тебя, приятель?

Кадзу был японским гражданином, получившим образование в Калифорнии и Техасе, и, несмотря на сшитые на заказ костюмы и изысканный токийский диалект, его английская речь выглядела чисто американской. В родословной его отметилось множество аристократов, а его мать происходила из числа родственников последних сёгунов, но семья потеряла титулы после войны. Пять из шести важнейших банковских сделок в прошлом году произошли исключительно благодаря Кадзу. Именно он пригласил Соломона в игру. Старшие участники поворчали про ребенка, но Кадзу остановил их.

Соломону нравился его босс, и он был счастлив получить приглашение на знаменитые ежемесячные покерные игры. Когда Фиби называла японцев расистами, Соломон напоминал ей про Ецуко и Кадзу.

Пришло время делать новые ставки. Соломон отбросил бесполезную девятку бубен и двойку червей, а затем взял три карты, необходимые для фулл-хауса. Удача не оставила его. В игре он чувствовал себя сильным и спокойным, потому что не заботился о выигрыше. Ему просто нравилось быть за столом, слушать болтовню игроков. Соломон поставил тридцать тысяч. Луи и Ямада-сан, японец из Австралии, пропустили. Оно, Джанкарло и Кац остались в игре. Лицо Оно было непроницаемым, а Джанкарло почесал ухо. Оно поставил еще двадцать тысяч, и Кадзу и Джанкарло сразу вышли. Джанкарло, смеясь, сказал:

— Вы двое идиоты. Там есть еще те куски курицы на палочках?

— Якитори, — сказал Кадзу, — ты живешь в Японии, надо знать, как заказать курицу на палочках.

Джанкарло показал ему палец, улыбаясь и демонстрируя редкие зубы. Кадзу дал знак официанту и заказал якитори для всех. Пришло время открывать карты, у Оно было только две пары. Он блефовал.

Соломон выложил свои карты.

— Ты, сукин сын, — сказал Оно.

— Извините, сэр, — сказал Соломон, придвигая к себе деньги.

— Никогда не извиняйся за победу, Солли, — сказал Кадзу.

— Он может немного извиниться за мои деньги, — возразил Джанкарло, и другие засмеялись.

— Передо мной извиняться не надо, я могу отомстить, — сказал Оно.

Оно получил докторскую степень по экономике в Массачусетском технологическом институте, он был женат в четвертый раз. Каждая последующая жена оказывалась прекраснее прежней. Он сделал непристойно большие деньги в период экономического бума, но продолжал работать без остановки. Оно говорил, что цель тяжелой работы проста: это как секс с красивыми женщинами — удовольствие как таковое.

— Пощадите, я всего лишь мальчик, — шутливо сказал Соломон.

— Богатый мальчик, который заслуживает некоторой милости.

— Я слышал, что ты грязный, — сказал Джанкарло. — Твой отец в патинко-бизнесе, верно?

Соломон кивнул, он понятия не имел, что все это знали.

— Я знавал одну японскую девушку, которая много играла в патинко. Дорогая привычка, — сказал Джанкарло. — Мне говорили о хитрых и умных корейцах, которые владели всеми салонами в городе и отлично зарабатывали на глупых японцах, но девица была такая горячая…

— Чепуха, — сказал Кадзу, — ты никогда не встречался с горячей девушкой.

— Да, ты поймал меня, сенсей. Я встречался с твоей женой, и она не слишком жаркая.

Кадзу засмеялся.

— Солли победил честно.

— Я не говорю ничего плохого. Это комплимент. Корейцы здесь умные и богатые. Как наш мальчик Соломон. Я же не назвал его якудзой! Ты не собираешься убить меня, Солли? — спросил Джанкарло.

Соломон осторожно улыбнулся. Он не в первый раз слышал нечто подобное, но никто уже давно не напоминал ему о бизнесе отца. В Америке никто даже не знал, что такое патинко. Отец считал, что в офисе западного банка будет меньше предрассудков, потому он и мечтал о таком месте для сына. Но было особенно странно слышать такое от белого итальянца, который двадцать лет жил в Японии.

Луи вскрыл новую колоду карт, Кадзу перетасовал и раздал их. У Соломона оказалось три короля, но он отбросил их одного за другим в трех последовательных раундах, а затем тщательно проследил за тем, чтобы потерять около десяти тысяч иен. В конце игры Кадзу сказал, что хочет поговорить с ним, поэтому они вышли на улицу, чтобы вызвать такси.

### 17

— Ты нарочно проиграл. У тебя на руках было три короля, — сказал Кадзу Соломону.

Они стояли на улице в ожидании машины.

Соломон пожал плечами.

— Это было глупо. Джанкарло — пустое место. Он из тех белых парней, которые вынуждены жить в Азии, потому что не могут найти место дома. Он так долго жил в Японии, что поверил в свою особенность, он думает, что все понимает про японцев. Дурацкая фантазия. Тем не менее он неплохой парень. Эффективно работает, получает гроши. Ты должен забыть все эти глупости о корейцах. Когда я был в Штатах, люди обычно говорили глупости об азиатах в целом: как мы все говорим на китайском и едим суши на завтрак. А в курсе истории США не упоминали ни интернированных, ни Хиросиму.

— Я понял, — ответил Соломон, вглядываясь в темную улицу в ожидании такси.

— Хорошо, крутой парень, — сказал Кадзу. — Слушай, за успех все же надо платить.

Соломон с интересом взглянул на босса.

— Если ты преуспеваешь в чем-либо, надо заплатить всем, кому повезло меньше. С другой стороны, если ты делаешь гадости, жизнь заставит заплатить налог на дерьмо. Все платят. — Кадзу пристально посмотрел на него. — Но худший налог — на посредственность. Неудачники должны подняться на Эверест, чтобы выбраться из чертовой ямы, но большинство так там и остается и даже не понимает, что происходит. Если Бог существует, и если он справедлив, тогда в загробном мире эти ребята должны занять лучшие места.

Соломон кивнул, не понимая, куда клонит босс.

Кадзу неотрывно смотрел на него.

— На твоем месте я бы не стал бросать игру. Я бы использовал каждое чертово преимущество. Ударь любого, кто пытается трахнуть тебя. Не проявляй милосердия к тем, кто этого не заслуживает. Пусть визжат.

— Итак, налог на успех — это чужая зависть, а налог на дерьмо — эксплуатация. Ясно. — Соломон кивнул, как будто начинал понимать. — Тогда что такое налог на посредственность? Разве неправильно быть обычным человеком?

— Хороший вопрос, молодой джедай. Налог на посредственность — это то, что ты сам и все остальные знают, что ты посредственность. Это более тяжелый налог, чем можно подумать.

Для Соломона все это было новым и странным. Возможно, он раньше не обдумывал это, но хотел быть хорошим человеком.

— Джедай, пойми: нет ничего хуже, чем знать, что ты такой же, как и все остальные. Это паршивое существование. В великой стране Японии каждый, каждый хочет быть как все. Вот почему мир такое безопасное место для жизни, но он похож на деревню динозавров. Он вымирает, приятель. Ты молод, и кто-то должен сказать тебе правду об этой стране. Япония в тупике не потому, что проиграла войну или сделала нечто плохое. Япония в тупике, потому что больше нет войны, а в мирное время каждый хочет быть посредственным и боится отличаться от других.

Соломон подумал, что это имеет смысл. Все японцы, которых он знал, действительно думали, что принадлежат к среднему классу, даже если это было не так. Богатые дети в старшей школе, чьи отцы владели несколькими членствами в загородных клубах, думали о себе, как о среднем классе. Его дядя Ноа, которого он никогда не встречал, сам себя убил, потому что хотел быть обычным японцем.

— Да, идиоты непременно заметят, что твой отец владеет патинко-салонами. И как они узнают об этом?

— Я никогда об этом не говорю.

— Все знают, Соломон. В Японии ты либо богатый кореец, либо плохой кореец, и если ты богатый кореец, где-то за спиной у тебя свой патинко-салон.

— Мой папа — отличный человек. Он невероятно честен.

— Я уверен, что так и есть. — Кадзу прямо посмотрел ему в глаза, но руки его по-прежнему были скрещены на груди.

Соломон поколебался, но все же сказал:

— Он не какой-то гангстер. Он не делает дурных вещей. Он обычный бизнесмен. Он платит все налоги, ведет строгий бухгалтерский учет. Есть несколько теневых парней в бизнесе, но мой отец предельно порядочный.

Кадзу успокаивающе кивнул.

— Солли, Солли. Не нужно оправдываться. У корейцев был небольшой выбор профессий. Я уверен, он выбрал патинко, потому что не нашел ничего другого. Вероятно, он отличный бизнесмен. Ты думаешь, твои навыки в покере появились из ниоткуда? Может, твой отец и хотел работать на «Фуджи» или «Сони», но когда они нанимали корейцев? Даже сегодня сомневаюсь, чтобы они наняли тебя, мистер Колумбийский университет. Японцы по-прежнему не нанимают корейцев на должности учителей, полицейских и медсестер. Ты даже не смог бы сам арендовать квартиру в Токио. И это чертов 1989 год! Я японец, но я не глуп. Я жил в Америке и Европе в течение длительного времени, и я скажу, что обращение в Японии с корейцами и китайцами совершенно безумное. Ты и твой отец здесь родились, верно?

Соломон кивнул, не понимая, почему Кадзу так сосредоточился на этом.

Кадзу улыбнулся.

— Иди домой к своей подруге. Я слышал, что она красива и умна. Это хорошо. Потому что мозги важнее, чем многие парни думают, — сказал он.

Подъехало такси, и Кадзу сказал Соломону ехать первым. Он и вправду не походил на обычных боссов. Через неделю он поручил Соломону новую сделку с недвижимостью, а Соломон был самым молодым в команде. Это была крутая сделка, участвовать в которой хотели все сотрудники. Один из крупнейших банковских клиентов «Трэвис» хотел купить землю в Йокогаме, чтобы построить поле для гольфа мирового класса. Почти все детали были проработаны, оставалось получить три последних земельных участка. С двумя все было довольно просто, хотя стоили они дорого, но третий оказался настоящей головной болью: им владела старая женщина, не заинтересованная в деньгах и не желавшая продавать свой дом. Проблема в том, что ее участок находился там, где в проекте стоял одиннадцатый бункер поля для гольфа. На утренней встрече с клиентом два директора компании сделали яркую презентацию о вариантах ипотеки, и Соломон высказал осторожные замечания. В самом конце собрания Кадзу случайно заметил, что все стопорится из-за одной старой дамы. Клиент улыбнулся Кадзу и сказал: «Несомненно, вы сможете справиться с этим. Мы уверены».

Кадзу вежливо улыбнулся.

Клиент быстро ушел, все остальные рассеялись по офису. Кадзу остановил Соломона, прежде чем тот вернулся к своему столу.

— Что ты делаешь в обед, Солли?

— Хотел перехватить кое-что в кафе внизу. А что?

— Давай-ка прокатимся.

Шофер отвез их к участку старухи в Йокогаме. Серое бетонное здание находилось в приличном состоянии, и передний двор выглядел чистым. Казалось, что никого не было дома. Древняя сосна отбрасывала треугольную тень на фасад, тонкий ручеек журчал у самого дома, бывшего ранее фабрикой по окраске тканей, а теперь частным жильем одинокой женщины. Ее дети давно умерли, прямых наследников не было.

— Как можно убедить человека сделать то, что вы хотите, а он нет? — спросил Кадзу.

— Не знаю, — сказал Соломон: он подумал, что Кадзу просто не любил ездить по делам в одиночестве, он редко ехал куда-то один.

Автомобиль припарковался на широкой пыльной улице напротив дома старой женщины. Если бы она была дома, она бы заметила их. Но никто не вышел наружу и не выглянул в окно.

Кадзу уставился на дом.

— Вот так живет Соноко Мацуда. Клиент уверен, что я могу уговорить Мацуду-сан продать участок.

— А вы можете? — спросил Соломон.

— Полагаю, да, но не знаю, как, — сказал Кадзу.

— Но как это возможно?

— Я всегда получаю желаемое, Солли. Главное — не отступать.

Кадзу приказал шоферу отвезти их в ресторан унаги.

### 18

Йокогама, 1989 год


В воскресенье утром, после церковной службы, Соломон и Фиби сели на поезд до Йокогамы ради обеда с семьей. Как обычно, входная дверь дома была закрыта, но не заперта. Подруга Ецуко, дизайнер, недавно обновила его, и дом совсем не походил на тот, в котором жил Соломон в детстве: главное, что исчезла темная американская мебель. Дизайнер удалила большую часть внутренних стен, заменив небольшие задние окна на витрины из сплошного стекла. Теперь изнутри открывался вид на сад камней. Светлая мебель, выбеленные дубовые полы и скульптурные бумажные лампы создавали открытое пространство квадратной гостиной вокруг дровяной печи. В противоположном углу комнаты высилось дерево в огромном керамическом сосуде. Теперь дом выглядел, как буддийский храм.

Мосасу вышел поприветствовать их.

Когда Фиби проводила время с семьей Соломона, они говорили на трех языках. Фиби — по-корейски со старшими и по-английски с Соломоном, в то время как Соломон говорил в основном по-японски со старшими и по-английски с Фиби.

Мосасу открыл шкафчик у двери и предложил им домашние тапочки.

— Мать и тетя готовили всю неделю. Надеюсь, вы голодны.

— Чудесно пахнет, — сказала Фиби. — Все на кухне?

— Да. То есть, извините, нет. Сегодня Ецуко не смогла прийти. Она очень сожалела и попросила меня извиниться за нее.

Фиби коротко взглянула на Соломона. Ей показалось невежливым спрашивать, где Ецуко, но она не могла понять, почему Соломон не спросил отца об этом. Фиби легко общалась с Ецуко, но ни разу не видела Хану, и ей было любопытно взглянуть на нее. Соломон взял Фиби за руку и повел на кухню. В кругу семьи он чувствовал себя мальчиком. Запахи любимых блюд наполняли широкую прихожую, соединяющую переднюю часть дома с кухней.

— Соломон здесь! — закричал он, как будто пришел домой из школы.

Кёнхи и Сонджа немедленно прекратили работу и подняли глаза, сияя. Мосасу улыбнулся, увидев их счастье.

— Фиби тоже здесь, Соломон! — сказала Кёнхи.

Она вытерла руки о фартук, затем вышла из-за массивного мраморного стола, чтобы обнять его. Сонджа обняла Фиби за талию — она была на голову ниже девушки.

— Это для вас обеих. — Фиби подарила женщинам коробку эксклюзивных конфет от токийского филиала французской шоколадной фабрики.

Сонджа улыбнулась и поблагодарила.

Кёнхи развязала ленту, чтобы заглянуть внутрь. В большой коробке лежали фрукты в шоколадной глазури. Кёнхи радостно сказала:

— Выглядит дорого! Вы должны экономить деньги. Но конфеты такие симпатичные — и наверняка вкусные! Спасибо. — Она вдохнула шоколадный аромат.

— Как хорошо, что ты здесь, — сказала Сонджа по-корейски, с улыбкой глядя на Фиби.

Девушка любила быть с семьей Соломона. Здесь все были тесно связаны, словно части единого организма, в то время как ее собственная огромная семья напоминала смесь элементов «Лего» в большом ведре. У родителей Фиби насчитывалось по пять-шесть братьев и сестер, и она выросла в компании более чем дюжины кузенов только в Калифорнии. В Нью-Йорке жили другие родственники, а еще — в Нью-Джерси, округ Колумбия, в Вашингтоне и в Торонто. Семья Соломона была теплой, но гораздо более спокойной.

Фиби взглянула на чашу блендера с блинным тестом и доску с тонкими ломтиками лука и кусками гребешка.

— Тебе нравится пайон? Как твоя мама его готовит? — спросила Кёнхи, заметив ее внимание.

— Моя мама не умеет готовить, — сказала Фиби, немного смущенная.

— Что? — Кёнхи в ужасе ахнула и повернулась к Сондже, которая подняла брови, разделяя удивление невестки.

Фиби рассмеялась.

— Я выросла на пицце и гамбургерах. Было еще много «жареных цыплят Кентукки». И мне нравится кукуруза KFC в початке. — Она улыбнулась. — Мама работала в медицинском кабинете отца, в качестве его офис-менеджера, и никогда не бывала дома раньше восьми часов вечера.

— И вы не ели корейскую пищу?

Кёнхи не могла понять этого.

— В выходные, в ресторане.

Женщинам казалось непостижимым, что корейская мать не готовила для семьи. Что будет с Соломоном, если он женится на этой девушке? Что будут есть их дети?

— У нее не было времени, понятно, но разве она вообще не умеет готовить? — спросила Кёнхи.

— Совсем не умеет. И ни одна из ее сестер не готовит корейские блюда.

Фиби рассмеялась, потому что тот факт, что ни одна из них не готовила корейскую еду, являлся предметом гордости. Ее мать и ее сестры смотрели свысока на женщин, которые много готовили и постоянно пытались заставить других поесть. Все четверо были очень худыми.

— Мой брат и сестры не любят кимчи. Из-за резкого запаха мама даже не будет хранить ее в холодильнике.

— Вы действительно американцы, — вздохнула Сонджа.

— Мои тетушки и дяди вышли замуж не за корейцев. Мой брат и сестры заключили браки с этническими корейцами, но они такие же американцы, как я. В Америке полно таких людей. Среди моих теток и дядей по браку есть белые, черные, голландцы, евреи, филиппинцы, мексиканцы, китайцы, пуэрториканцы. Все смешаны, — добавила она, улыбаясь старшим женщинам, которые слушали ее с таким пристальным вниманием, словно делали мысленные заметки.

— Я познакомился с несколькими из них, — сказал Соломон, обеспокоенный тем, что его бабушки, родная и двоюродная, не одобрят семью Фиби.

— Когда ты собираешься выйти замуж за Соломона? — спросила Сонджа, одновременно занимаясь блинами.

— Да, когда вы двое поженитесь? Чего ждете? Нам с сестрой нечем заняться — а так мы переедем в Токио и поможем с детьми и едой! — засмеялась Кёнхи.

Соломон покачал головой и улыбнулся всем трем женщинам.

— Оставайтесь тут, а мы с папой пойдем поговорим.

Мосасу улыбнулся, и мужчины оставили кухню. Отец и сын сели в кресла в центре большой комнаты. Корзины с фруктами и миски с орехами, кофейники из нержавеющей стали были расставлены на стеклянном столике напротив длинного дивана. Лежала стопка корейских и японских газет, еще не прочтенных.

— Как работа? — спросил Мосасу.

— Гораздо проще, чем в школе. Босс замечательный — японец, но учился в Калифорнии.

— Калифорния? Твоей маме понравилось бы это, — тихо сказал Мосасу.

Мальчик так сильно напоминал ее лицом.

— Где Ецуко? — Соломон уставился на экран телевизора, где мелькали новости, журналист говорил о наводнении в Бангкоке. — Хана? Она в порядке?

Мосасу вздохнул.

— Ецуко сама расскажет. Позвони ей.

Мосасу не любил говорить о Хане, потому что она сильно огорчала Ецуко.

— Фиби хочет жить в Японии?

— Не уверен. Она сердится, что не знает японский.

— Она может его выучить.

— Она хочет работать. Нелегко сделать карьеру в Японии. Фиби не может все время оставаться дома.

Мосасу кивнул. Мать Соломона была такой же.

— С деньгами все в порядке?

— Да, папа, — ответил он, почти удивленный заботой отца, — у меня сейчас хорошая работа. Кстати, а ты знаешь старую женщину по имени Соноко Мацуда? Она живет на бывшей текстильной фабрике в Йокогаме. Недалеко от заведения Горо-сан.

— Нет. — Мосасу покачал головой. — А что?

— Кадзу, мой босс, пытается завершить одну сделку с недвижимостью, а Мацуда-сан не продает свою собственность. Это тормозит всю сделку. Я подумал, может быть, ты кого-то знаешь в Йокогаме.

— Я не знаю ее, но, конечно, я могу выяснить, что и как. Это несложно, — сказал он. — Твой босс хочет, чтобы она продала землю?

— Да. Ее участок — последняя важная деталь для устройства поля для гольфа.

— Хорошо, я спрошу Горо-сан или Харуки. Кто-то из них узнает. Горо продал свой последний патинко-салон. Теперь он занимается только сносом, строительством и недвижимостью. Он зовет меня присоединиться, но я не разбираюсь в его деле.

— Почему бы тебе не продать салоны, папа? Можно отдохнуть. Патинко — большая работа.

— Выйти из бизнеса? Патинко кормила нас и оплатила твою учебу. Я слишком молод, чтобы уйти на пенсию! — Он пожал плечами. — И что произойдет, если я продам салоны? Новые владельцы могут уволить моих сотрудников. И куда пойдут старики? И мы даем работу людям, которые делают автоматы. Патинко — крупный бизнес в Японии, более масштабный, чем производство автомобилей. Сегодня я позвоню Горо и спрошу о вашей даме.

— Это было бы прекрасно. Спасибо, папа.

В понедельник днем Мосасу позвонил Соломону в офис. Он поговорил с Горо-сан. Старушка оказалась кореянкой, ее дети вернулись в Пхеньян и там погибли, Мацуда — это ее японское имя-цумей. Она просто не хотела продавать собственность японцам. Горо-сан предложил, что купит землю у нее, потому что ему она соглашалась продать ее. А потом он продаст участок клиенту Кадзу по той же цене.

Когда Соломон сообщил об этом Кадзу, тот внимательно выслушал, затем сложил руки на груди и улыбнулся.

— Отличная работа, джедай. Я всегда могу угадать победителя.

### 19

Токио, 1989 год


Даже в ее нынешнем состоянии Хана не могла удержаться от флирта.

— Ты не должен был приходить, — сказала она, — я выгляжу уродливо. Я хотела быть красивой, когда ты меня снова увидишь.

— Я хотел тебя видеть, — ответил Соломон. — И ты прекрасна, Хана. Это никогда не изменится. — Он улыбнулся, пытаясь скрыть шок, вызванный ее видом.

Ецуко предупредила его, но все же трудно было узнать черты Ханы под красноватыми струпьями. Скелетообразное тело вырисовывалось под тонким синим больничным одеялом.

— Мама сказала, что ты привез в Токио подругу. — Только голос Ханы оставался прежним, насмешливым. — Я думала, ты возвращаешься ко мне. Ты женишься на ней? Конечно, я постараюсь простить тебя, потому что знаю: ты любил меня первой.

Свет давала только энергосберегающая лампа у постели, в палате было темно, как ночью, хотя на улице светило солнце.

— Иди сюда, Соломон. — Хана подняла правую руку, тонкую и меловую, совершенно мертвенную, потянулась к нему. — Я пропустила так много. Если бы я не покинула тебя тем летом… Я бы разорила тебя. А так… я все испортила.

Соломон сидел возле ее кровати. Ни одно лекарство не работало, сказала ему Ецуко. Врачи сказали, что ей остается несколько недель, максимум месяца два. Темные язвы покрыли ее шею и плечи. Левая рука оставалась чистой, но правая иссохла и покрылась струпьями, как и лицо. По контрасту с прежней красотой нынешнее состояние казалось особенно ужасающим.

— Хана-тян, почему ты не поехала в Америку, там большие успехи с лечением…

— О, Соломон, я не хочу ехать в Америку. — Хана громко выдохнула. — Я не хочу жить. Я готова умереть. Ты когда-нибудь хотел умереть, Соломон? Я хотела умереть так много лет, но была слишком трусливой. Каждый иногда хочет умереть, правда?

— Той весной. Когда ты оставила меня. Я хотел умереть. — Соломон никогда не признавался в этом.

Хана нахмурилась и заплакала.

— Если бы я осталась, мы бы слишком любили друг друга, и я бы непременно причинила тебе боль. Видишь ли, я нехороший человек, а ты хороший. Все просто. Мама сказала, что ты прошел тестирование в Америке для получения страховки и что с тобой все в порядке. Я благодарна за это. Ты единственный человек, которому я никогда не хотела причинить боль. И мама говорит, что твоя девушка очень славная и воспитанная, как ты. Я не хочу знать, красивая она или нет. Ты должен жениться на ней. У вас будут три или четыре красивых корейских ребенка — с прекрасной корейской кожей и волосами. У тебя такие прекрасные волосы, Соломон. Мне хотелось бы встретиться с твоей матерью. Назови одну из своих дочерей в мою честь. Потому что у меня детей не будет. Обещай мне, что ты будешь любить маленькую Хану и будешь думать обо мне.

— Заткнись, — тихо сказал он, — пожалуйста, пожалуйста, заткнись.

Она покачала головой, но теперь голос ее звучал иначе, спокойно и грустно.

— Я делала плохие вещи с мальчиками после того, как мама ушла. Вот почему я приехала к Токио. Я была такой злой, когда встретила тебя, я не могла справиться с этим, поэтому я ушла. Я не хотела никого любить. Затем ты отправился в Америку, и я… — Хана сделала паузу. — Когда я много пила, я думала, что ты будешь искать меня. Как в том американском фильме. Ты найдешь меня, поднимешься по лестнице к окну и унесешь меня. Я говорила об этом всем девушкам. Все девочки хотели, чтобы ты пришел за мной.

Она помолчала.

— Это отвратительно, не так ли?

— Что?

— Это, — она указала на язву на подбородке.

— Нет. Я не смотрю на это.

Она ему не поверила.

— Я хочу отдохнуть сейчас, Соломон. Ты скоро вернешься?

— Да, я вернусь, — сказал он, вставая со стула.

Вернувшись на работу, Соломон не мог перестать думать о Хане. Почему Ецуко не помогла ей? Он не мог сосредоточиться и прочитать документы. Надо было проанализировать некоторые прогнозы для проекта гольф-клуба, но он как будто забыл, как использовать Excel. Что бы случилось, если бы она не оставила его тем летом? Смог бы он поехать в Нью-Йорк? Теперь Фиби хотела выйти за него замуж; он знал это, хотя она никогда не говорила прямо и ждала его предложения. Услышав голос Кадзу в коридоре, Соломон поднял глаза. Кадзу вошел и закрыл за собой дверь, потом остановился возле стола Соломона.

— Она мертва, — сказал Кадзу.

— Как? Я только что видел ее.

— Кого?

— Хану. Мой отец позвонил?

— Я не знаю, о ком ты, но Мацуда-сан, старушка, мертва, и это выглядит не очень хорошо. Когда клиент хотел получить участок, он не ожидал, что продавец не задержится на свете дольше нескольких дней.

— Что? — Соломон моргнул. — Мацуда-сан мертва?

— Да. Она продала собственность другу твоего отца, Горо-сан, затем наш клиент купил у него собственность. Наш клиент не в беде, но история дурно пахнет. Ты знаешь, что я имею в виду? — Кадзу сказал это спокойно и задумчиво, глядя в лицо Соломона.

— Как она умерла?

— Не уверен. Может, сердечный приступ или инсульт. По-видимому, у нее есть две племянницы. Я не знаю, собираются ли они что-то предпринимать и что скажет полиция.

— Она могла умереть от естественных причин. Разве она не старая?

— Да, надеюсь, что это правда, однако наш клиент отменил на данный момент эту трансакцию, потому что новости могут повлиять на его рекламу следующей весной, — вздохнул Кадзу. — Послушай, парень, я должен с тобой распрощаться. Извини, Соломон. Мне правда жаль.

— Но что я сделал?

— Мы вынуждены. Другого пути нет. Я думаю, друг твоего отца может быть в чем-то замешан.

— Но у вас нет доказательств, и вы обвиняете друга моего отца в чем-то невозможном. Горо никогда не причинит вреда…

— Я ни в чем не обвиняю друга твоего отца. Но факты остаются фактами, есть мертвая женщина, которая не хотела продавать свою собственность.

— Но Горо заплатил за этот участок, он дал ей справедливую цену. Она была не против продать землю корейцу. Он бы не убил ее. Всю жизнь он помогал бедным людям. О чем вы говорите? Горо сделал одолжение для моего отца и меня…

— Солли, не говори мне ничего больше. Следователи захотят узнать, что произошло. Клиент очень напуган, он не хотел связываться с яки. Знаешь, как на меня могут давить на собрании акционеров?

— Яки? Но Горо не якудза.

— Сделка, к сожалению, мутная и связана с большими финансовыми затратами для клиента, и это выглядит плохо для нас. Моя репутация…

Соломон покачал головой. Горо был кристально честен и добр. Это Горо построил бизнес матери Харуки Тотоямы из ничего, только потому, что пожалел одинокую мать с двумя мальчиками. Горо всегда делал хорошие вещи для бедных людей. Абсурдно считать, что Горо мог нести ответственность за смерть старой женщины.

— Соломон, ты не знаешь, как это работает, потому что это твоя первая работа в банке, но как только ты оформишь документы об увольнении, тебе придется немедленно покинуть здание из соображений внутренней безопасности. Прости.

— Но что я сделал?

— Я дам тебе хорошую рекомендацию. Это все, что я могу для тебя сделать.

Соломон откинулся на спинку стула и уставился на застывшую челюсть Кадзу. Он сделал паузу, прежде чем заговорить:

— Вы привезли, меня туда нарочно. Потому что вы хотели, чтобы я нашел способ уговорить корейскую даму продать землю. Вы знали…

Кадзу развернулся и подошел к двери.

— Я дал тебе работу, и тебе повезло.

Соломон закрыл рот руками.

— Ты хороший мальчик, Соломон, и у тебя есть будущее, но не здесь. Мне нравится работать с корейцами. Все об этом знают. Все слышали, что ты был моим любимцем. Никто не поверит, что я применяю дискриминацию. Я просто не согласен с тактикой твоего отца.

— Мой отец? Он не имел к этому никакого отношения.

— Да, конечно. Это был тот человек, Горо, — сказал Кадзу. — Я верю тебе. Удачи, Соломон.

Кадзу открыл дверь офиса и пропустил внутрь двух женщин из отдела кадров, прежде чем отправиться на следующее заседание.

Служащие стремительно оформили все документы. Они попросили у Соломона удостоверение личности, и он подал его автоматически. Он думал про Хану, про грядущий разговор с Фиби. Ему не хватало воздуха. Он собрал личные вещи в коробку. Сквозь стеклянную стену конференц-зала он видел игроков в покер, но Кадзу там не было. Джанкарло заметил, что он держит коробку у груди, и он улыбнулся ему краем рта, а затем вернулся к своим делам. На улице Соломон взял такси и попросил водителя отвезти его в Йокогаму. Он не думал, что сможет дойти до железнодорожного вокзала.

### 20

Йокогама, 1989 год


Кафе «Империя» предлагало посетителям японское карри в старом стиле. Соломон ходил туда с отцом по субботам, когда он был мальчиком. Мосасу по-прежнему ужинал там по средам с Горо и Тотоямой. В «Империи» готовили пять различных видов карри, здесь имелся один вид разливного пива, чай и маринады. На этот раз в кафе оказалось почти пусто, за исключением трех старых друзей, сидящих за угловым столом возле кухни. Горо рассказывал какую-то историю — строил забавные рожи и делал драматические жесты. Мосасу и Тотояма ели горячий карри и запивали пивом.

Когда Соломон открыл дверь, колокольчики зазвенели. Мосасу удивился. Соломон поклонился мужчинам.

— Ты пропускаешь работу? — спросил Мосасу.

— Пусть разок пропустит, — перебил Горо, который был рад видеть мальчика. — Нельзя быть таким красивым. Это просто угроза всем женщинам Японии. С твоей внешностью я бы разбил сердца всем.

Харуки Тотояма ничего не сказал, он смотрел на застывшее лицо Соломона.

— Соломон, садись, — сказал Тотояма. — Ты в порядке?

— Я… — Соломон попытался заговорить, но задохнулся.

— Ты голоден? — спросил Мосасу. — Это Ецуко сказала тебе, что мы тут сплетничаем, как старухи?

Соломон покачал головой.

Мосасу положил руку на плечо мальчика. Это он купил Соломону темно-синий костюм братьев Брукс, когда навещал сына в Нью-Йорке. Было приятно делать покупки в таком хорошем американском магазине.

Присмотревшись к Соломону, Горо нахмурился и махнул официантке:

— Кеко-тян, дай чаю, пожалуйста.

Соломон поднял голову и уставился на бывшего начальника своего отца.

— Я не знаю, что сказать, Горо-сан.

— Просто поговорим.

— Мой босс, Кадзу, сказал, что та дама, вы знаете, продавец участка, она умерла. Это правда?

— Это так. Я был на похоронах, — сказал Горо. — Она была совсем старая. Умерла от сердечного приступа. Две ее племянницы унаследовали деньги. Приятные женщины. Красивая кожа, настоящие корейские лица. Они напомнили мне о моей матери и тете.

Официантка принесла чай, и Соломон взял кружку обеими руками. Такие кружки он помнил в «Империи» с самого детства.

— Кто умер? — спросил Тотояма.

— Корейская дама, которая продала участок Горо-сан. Клиент босса хотел приобрести эту собственность, а она не продавала японцу, поэтому Горо-сан купил участок и продал его клиенту, но дама умерла теперь, и клиент босса отказывается от сделки. Что-то говорит про возможное расследование.

Тотояма взглянул на Мосасу, который выглядел озадаченным.

— Ей было девяносто три года, и она умерла через пару дней после того, как продала имущество. — Горо пожал плечами и жестом заказал себе еще кружку пива.

Он указал на пустые пивные кружки Мосасу и Тотоямы, но они покачали головами. Тотояма закрыл верх пивной кружки ладонью.

— Сколько заплатили за недвижимость? — спросил Мосасу.

— Очень хорошая цена, но не сумасшедшая. Затем я продал участок клиенту за ту же сумму. Я послал начальнику Соломона копии обоих контрактов. Я не заработал на этом ни иены. Это была первая сделка Соломона и…

Мосасу и Тотояма кивнули. Немыслимо, чтобы Горо стал делать прибыль за счет карьеры Соломона.

— Клиент купил землю дешевле, чем мог, если бы покупал сам, — медленно сказал Соломон, словно Кадзу слышал его. — Но босс сказал, что проект будет приостановлен, потому что они не хотят плохой рекламы и грязной сделки.

— Что за ерунда? Старушка умерла мирно и естественно, — сказал Горо. — Мне это надоело. Вечно намеки на корейский запах.

Тотояма нахмурился.

— Если бы было что-то сомнительное в отношении ее смерти, я бы знал. Жалобы не было.

— Послушай, дело сделано. Если этот мелкий гаденыш хочет обмануть тебя, отлично. Я не ожидал, что он даст тебе справедливый бонус, но так ему это с рук не сойдет. — Горо вдохнул, затем спокойно улыбнулся мальчику. — Теперь, Соломон, ты должен съесть немного карри и рассказать мне об этой американской девушке, Фиби. Я всегда хотел поехать в Америку, чтобы посмотреть на тамошних женщин.

Официантка принесла Горо небольшой бокал пива и вернулась на кухню. Горо смотрел, как она уходит.

— Слишком тощая, — сказал он.

— Меня уволили, — сказал Соломон.

— Как? Почему? — воскликнули все трое.

— Кадзу сказал, что клиент заморозил сделку. И если бы началось расследование…

Соломон остановился, прежде чем сказать слово «якудза», потому что внезапно почувствовал неуверенность. Нет, его отец не связан с преступниками. Но должен ли он так говорить перед Тотоямой? Тот был японцем и высокопоставленным чином в полиции Йокогамы. Только одно предположение повредило бы всем. Горо изучил лицо Соломона и почти незаметно кивнул, потому что понял молчание мальчика.

— Была ли она кремирована? — спросил Тотояма.

— Наверное, но некоторых корейцев хоронят в земле, — сказал Мосасу.

Тотояма кивнул.

— Соломон, дама умерла от естественных причин. Племянница сказала, что это был сердечный приступ. Ей было девяносто три года. Я не имею никакого отношения к ее смерти. Слушай, твой босс на самом деле не думал, что я убил старушку. Если бы он так думал, он оказался бы слишком напуган, чтобы уволить тебя. Что мешает мне убить его? Он использовал твои связи, а затем просто уволил. Это обычное дерьмо.

— Ты найдешь хорошую работу в сфере финансов. Я уверен, — сказал Мосасу.

Однако Горо был явно раздражен.

— Они сами грязь! Не надо с ними связываться.

Соломон изучал экономику. Он учился в Америке для работы в американском банке.

— «Трэвис» — британский банк, — сказал Соломон автоматически.

— Ну, может, в этом и проблема. Может быть, надо работать в американской компании.

Соломон чувствовал себя ужасно. Мужчины за столом были очень расстроены.

— Не беспокойтесь обо мне. Я получу другую работу. У меня тоже есть сбережения. — Соломон встал со своего места. — Папа, я оставил коробку с вещами у тебя в офисе. Можешь отправить ее мне в Токио? Там ничего важного.

Мосасу кивнул.

— Я могу отвезти тебя в Токио.

— Да нет, все нормально. На поезде быстрее. Фиби, наверное, уже волнуется.

Соломон вернулся в больницу. Хана проснулась. Комната была еще темной, но по радио передавали поп-музыку, и от этого казалось, что атмосфера светлее.

— Ты уже вернулся? Должно быть, очень скучал, Соломон.

Он рассказал ей все, и она слушала, не прерывая его.

— Ты должен взять на себя дело отца.

— Патинко?

— Да, патинко. Почему нет? Все эти идиоты, которые говорят о нем и тебе гадости, с ними не надо иметь дела. Твой отец — честный человек. Он мог быть богаче, если бы действовал грязно. Горо тоже хороший парень. Он, может, и яки, но кого это волнует? Это мерзкий мир, Соломон. Жизнь делает всех нас грязными. Я встречала много извращенцев из лучших семей. Многим из них нравилось делать очень скверные вещи, но их не поймают. Слушай, ты ничего не изменишь. Понимаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты дурак, — сказала она со смехом, — но ты мой дурак.

Ему стало грустно. Он уже потерял ее.

— В Японии ничто никогда не изменится. Она никогда не примет гайджинов, и ты, дорогой, всегда будешь здесь гайджином, чужаком, а не японцем. Но Япония никогда не примет и таких людей, как моя мать, — стоит оступиться, и ты никто. Я заболела. Я заразилась от японского парня, который владел старой торговой компанией. Теперь он мертв. Но никого это не заботит. Доктора просто ждут, когда я умру. Так что слушай, Соломон, ты должен оставаться здесь, не возвращайся в Штаты, займись отцовским бизнесом. Стань настолько богатым, насколько сможешь, и делай все, что захочешь. Но, мой прекрасный Соломон, они никогда не станут думать, что мы в порядке, что мы такие же люди.

— Мой отец этого не хочет. Даже Горо-сан продал свои салоны и сейчас занимается недвижимостью. Папа хотел, чтобы я работал в американских инвестиционных банках.

— Стать таким, как этот Кадзу? Я знаю тысячу Кадзу. Они недостойны вытереть задницу твоего отца.

— В банках тоже есть хорошие люди.

— И есть хорошие люди в патинко. Как твой отец.

— Я не знал, что тебе нравится папа.

— Знаешь, после того, как я сюда попала, он посещал меня каждое воскресенье, когда маме нужен перерыв. Иногда я притворялась спящей, а он украдкой молился за меня, сидя здесь, в этом кресле. Я не верю в Бога, но, наверное, это не имеет значения. Никто раньше не молился за меня, Соломон.

Соломон закрыл глаза и кивнул.

— Твоя бабушка Сонджа и тетя Кёнхи посещают меня по субботам. Ты знал это? Они тоже молятся за меня. Я не понимаю Иисуса, но что-то святое есть в том, чтобы люди прикасались к больным. Медсестры здесь боятся коснуться меня. А твоя бабушка Сонджа держит мои руки, а твоя тетя Кёнхи кладет прохладные полотенца на мою голову, когда у меня жар. Они добры ко мне, хотя я плохой человек…

— Ты не плохая. Это неправда.

— Я делала ужасные вещи, — сухо сказала она. — Соломон, я продала наркотики одной девушке, которая умерла от передозировки. Я воровала деньги у многих мужчин. Я наговорила так много лжи.

Соломон ничего не сказал.

— Я заслуживаю то, что со мной случилось.

— Нет. Это вирус. Все болеют.

Соломон погладил ее лоб и поцеловал.

— Все в порядке, Соломон. У меня было время подумать о моей глупой жизни.

— Хана…

— Я знаю, Соломон. Не горюй, ладно?

Она притворилась, что делает официальный поклон и подобрала угол одеяла, как будто держала подол юбки во время реверанса. Она даже теперь чуть-чуть флиртовала. Он хотел запомнить эту маленькую деталь навсегда.

— Иди домой, Соломон.

— Ладно, — сказал он. Больше он ее не видел.

### 21

Токио, 1989 год


— Он мне никогда не нравился, — сказала Фиби. — Слишком гладкий.

— Ну, я, очевидно, идиот, потому что я этого не понял, — сказал Соломон. — И как тебе удалось получить столь ясное впечатление от Кадзу за малое время наблюдения? Вы общались около двух минут, когда мы столкнулись с ним в Митсукоси. И ты никогда не упоминала об этом раньше.

Соломон не знал, какой будет реакция Фиби, но удивился, что она пришла в восторг от новости. Она сидела у окна, обхватив руками колени.

— Мне он действительно нравился, — сказал он.

— Соломон, этот человек тебя использовал. Он мудак.

— Теперь я чувствую себя намного лучше.

— Я на твоей стороне.

Фиби не хотела, чтобы он подумал, что ей стало жалко его. Ее старшая сестра говорила, что мужчин оскорбляет жалость, они хотят сочувствия и восхищения — довольно трудная комбинация.

— Он был фальшивым. Он говорил с тобой, как будто ты его мальчик, подопечный. Я ненавижу это дерьмо. — Фиби закатила глаза.

Соломон был ошеломлен. Ей удалось сделать такое заключение из мимолетной встречи в фуд-корте универмага Митсукоси?

— Тебе он не понравился, потому что он японец.

— Не злись на меня. Не то чтобы я не доверяла японцам, но уж точно не готова доверять им полностью и безоговорочно. Ты скажешь, что я начиталась о Тихоокеанской войне. Я знаю, это немного отдает расизмом…

— Немного? Японцы тоже пострадали. А как же Нагасаки? Хиросима? А лагеря интернированных в Америке, они были созданы для японцев, американских немцев никто не трогал. Как ты объяснишь это?

— Соломон, я здесь достаточно долго. Можем ли мы вернуться домой? Ты можешь найти дюжину потрясающих рабочих мест в Нью-Йорке. Ты отличный специалист, ты знаешь много языков…

— У меня нет рабочей визы.

— Есть разные способы получить гражданство. — Она улыбнулась.

Семья Соломона постоянно намекала на свадьбу. Голова Соломона лежала неподвижно на спинке кресла. Фиби видела, что он смотрел в потолок. Она встала и подошла к шкафу, открыла дверцы и достала чемодан. Колеса громко прокатились по деревянному полу, и Соломон повернулся.

— Эй, что ты делаешь?

— Я еду домой, — сказала она.

— Не надо так.

— Я начинаю думать, что совершила ошибку, когда приехала сюда с тобой, и ты не стоишь того.

— Почему ты так говоришь?

Соломон встал и сделал шаг вперед. Фиби потащила чемодан в спальню и тихо закрыла за собой дверь. Что он мог сказать? Он не женится на ней. Он понял это, как только они приземлились в аэропорту Нарита. Ее уверенность и самообладание загипнотизировали его в колледже. Ее уравновешенность казалась такой важной в Штатах, но в Токио вдруг предстала отчужденностью и высокомерием.

С тех пор, как они прибыли сюда, она изменилась — или его чувства к ней изменились? И сейчас, когда она намекнула, что он мог бы получить гражданство через брак, он понял, что не хочет становиться американцем. Это сделало бы его отца счастливым. Но он не хотел становиться американским или японским гражданином. Она оказалась права: странно, что он родился в Японии и имел южнокорейский паспорт. И он не исключал, что однажды захочет натурализации. Но сейчас он хотел понять, кто он такой на самом деле.

Кадзу оказался дерьмом, ну и что? Он был плохим парнем, и он был японцем. Возможно, именно этому Соломон научился в Америке, но даже сто плохих японцев не заставят его презирать всех, если есть хотя бы один хороший японец. Ецуко стала для него матерью, его первой любовью была Хана, и Тотояма стал практически родным дядей. Они были японцами, и очень хорошими людьми. Фиби не знала их так, как знал он. Но в некотором смысле Соломон тоже был японцем, даже если японцы так не думали. Фиби этого не заметила. Есть нечто большее, чем кровь. Он должен отпустить Фиби домой. Они идут разными дорогами в жизни, несмотря на близость и притяжение.

Соломон прошел на кухню и сделал кофе. Он налил две чашки и подошел к двери спальни.

— Фиби, позволь мне войти?

— Дверь открыта.

Чемодан на полу был наполнен аккуратно сложенной одеждой. Шкаф почти опустел. Пять темных костюмов Соломона, полдюжины его белых рубашек занимали пространство в шкафу слева. Аккуратные ряды обуви по-прежнему стояли внутри. Фиби заплакала.

— Я никогда не чувствовала себя так глупо. Почему я здесь?

Соломон не знал, как ее утешить. Он боялся ее. Возможно, он всегда боялся ее — боялся ее чувств: радости, гнева, грусти, волнения, они были слишком сильными и резкими для него. Почти пустая комната с арендованной кроватью и торшером своим лаконизмом подчеркивала ее яркость. В Нью-Йорке она казалась энергичной и прекрасной. В Токио она стала яростной, язвительной, и оттого потерянной.

— Мне жаль, — сказал он.

— Нет. Тебе не жаль.

Соломон сел на покрытый ковром пол, скрестил ноги, оперся спиной на стену, недавно покрашенную и совершенно пустую. Они ничего не повесили на них, потому что владелец оштрафовал бы их за каждый гвоздь.

— Мне жаль, — повторил он.

Фиби подняла тонкие магазинные плечики от одежды и бросила их в переполненную корзину для мусора.

— Я думаю, что буду работать на своего отца, — сказал он.

— Патинко?

— Да. — Соломон кивнул, было странно говорить об этом вслух.

— Он попросил тебя?

— Нет. Я не думаю, что он хочет этого.

Она покачала головой.

— Полагаю, я приму у него дела и буду вести бизнес сам.

— Ты шутишь?

— Нет.

Фиби продолжала паковать вещи молча. Она подчеркнуто игнорировала его, а он смотрел на нее. Ему нравилось ее удлиненное тело, тонкая шея, блестящие волосы и умные глаза. Когда она смеялась, ее смех был восхитительным. Хочет ли она, чтобы он ее остановил?

Она свернула еще один свитер и бросила на растущую кучу вещей.

— Я не могу жить здесь, Соломон. Даже если бы ты хотел жениться на мне, я бы не смогла здесь жить. Я не могу здесь дышать свободно.

— В первый вечер, когда ты не смогла прочитать инструкцию на упаковке аспирина, ты заплакала. Тогда мне надо было все понять.

Фиби подняла еще один свитер и просто уставилась на него, как будто не знала, что с ним делать.

Утром она ушла. Так похоже на Фиби — сделать все аккуратно и категорично. Соломон проводил ее в аэропорт на поезде, и хотя они держались спокойно и вежливо, все изменилось. Она не казалась грустной или злой, она была сердечной. Она позволила ему обнять ее на прощание, но они договорились в ближайшее время не писать и не звонить друг другу.

Соломон сел на поезд до Йокогамы.

Мосасу сидел в своем скромном офисе за тем же дубовым столом, который использовал более тридцати лет. Ноа готовился к экзаменам в университет за этим столом, а перед отъездом в Токио оставил его Мосасу.

— Соломон, — воскликнул Мосасу. — Все в порядке?

— Фиби вернулась в Америку. — Теперь, когда он сказал об этом отцу, факт стал реальностью.

— Почему? Из-за того, что ты потерял работу?

— Нет. Я не могу жениться на ней. И я сказал ей, что мне лучше жить в Японии. Я хочу работать в патинко.

— Нет, нет! — Мосасу покачал головой. — Ты получишь работу в банковской сфере. Ты ведь этому специально учился. Как же так… Она хорошая девушка, я думал, ты женишься. Зачем тебе патинко?

— А почему бы и нет?

— Тебе это не нужно. Ты же знаешь, что говорят люди.

— Все ерунда. Ты честный бизнесмен, платишь налоги и получаешь все лицензии…

— Да-да, но люди всегда будут говорить гадости, несмотря ни на что. Я привык. Я — никто. Я не был умным в школе, как мой брат. Я хорошо налаживал автоматы, умел делать деньги. Я всегда держал свой бизнес в законной сфере и держался подальше от плохих людей. Горо-сан научил меня, что не стоит связываться с ними. Но, Соломон, это непросто. Тут многое может пойти не так.

— Почему ты не хочешь, чтобы я этому научился?

— Я отправил тебя в эти американские школы, чтобы никто… — Мосасу сделал паузу, — чтобы никто не смотрел свысока на моего сына.

— Папа, это не имеет значения.

— Я работал и зарабатывал деньги, потому что думал, что это сделает меня человеком. Я думал, что люди будут уважать меня, если я стану богатым.

Соломон посмотрел на него и кивнул. Его отец редко тратил на себя, но он платил за свадьбы и похороны сотрудников, платил за обучение их детей.

Лицо Мосасу внезапно просветлело.

— Ты можешь передумать, Соломон. Позвони Фиби, когда она вернется домой, скажи, что сожалеешь. Твоя мать была очень похожа на Фиби — волевая и умная.

— Я хочу жить здесь, — сказал Соломон. — Она нет.

Соломон взял бухгалтерскую книгу с отцовского стола.

— Объясни мне это, папа.

Мосасу помолчал, затем открыл книгу.

В первый день месяца Сонджа проснулась расстроенной. Ей снова приснился Хансо. В последнее время он часто появлялся во сне, совсем молодым, в белом костюме, белых кожаных туфлях. Он всегда говорил одно и то же: «Ты моя девочка, моя дорогая девочка». Сонджа просыпалась и стыдилась этого. Она должна уже забыть его.

После завтрака она отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу Исэка. Как обычно, Кёнхи предложила пойти с ней, но Сонджа отказалась. Они не совершали традиционное корейское поминание. Как христиане, они не верили в поклонение предкам. Тем не менее обе вдовы все еще хотели поговорить со своими мужьями и другими усопшими. Любопытно, но Сонджа чувствовала теперь большую близость с Исэком, чем при его жизни. Мертвый, он стал доступнее.

Когда поезд из Йокогамы достиг станции Осака, Сонджа купила хризантемы цвета слоновой кости у старой кореянки. Исэк говорил: когда придет время быть с Господом, истинное тело пребудет на небесах, а что случится с бренными останками, не слишком важно. Нет смысла приносить любимому на могилу продукты, ладан или цветы, не нужно кланяться, так говорил он. И все же Сонджа не могла преодолеть желание принести что-то прекрасное на могилу. В жизни он почти ни о чем не просил ее, и она вспоминала его теперь как человека, восхвалявшего созданную Богом красоту.

Она была рада, что Исэка не кремировали. Она хотела, чтобы мальчики могли навещать своего отца. Мосасу часто посещал могилу, и Ноа, прежде чем исчезнуть, тоже приходил с ней сюда. Ей никогда не приходило в голову спросить их, говорили они с отцом или нет, а теперь слишком поздно. Что сказал бы Исэк о смерти Ноа? Наверное, понял бы его страдания, нашел бы для него верные слова. Жена Ноа кремировала его, так что могилы не осталось. Сонджа говорила с Ноа, когда оставалась одна. Иногда она ела нечто восхитительное, вроде тыквенного тоффи, и жалела, что теперь, когда у нее были деньги, она не могла купить ему лакомства, которые он любил в детстве. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как он умер, боль не исчезла, но притупилась.

Сонджа не была на похоронах Ноа. Он не хотел, чтобы его жена и дети узнали о ней, она и так уже совершила ошибку. Если бы она не посетила его тогда, он все еще был бы жив. Хансо тоже не пошел на его похороны. Ноа исполнилось бы теперь пятьдесят шесть лет. Как случилось, что Исэк и Ноа ушли, а Хансо все еще жив? Разве это справедливо? Хансо лежал где-то в Токио на больничной койке под присмотром медсестер и дочерей. Она давно не видела его. Но скучала она не по Хансо и не по Исэку. Во сне оживала ее юность, начало жизни, ее желания — то, как она стала женщиной. Без Хансо, Исэка и Ноа не было ее собственной жизни.

Утешением для нее служило понимание, что люди, которых ты любишь, всегда остаются с тобой. Иногда она останавливалась перед вокзалом или витриной книжного магазина и вдруг чувствовала в ладони маленькую руку Ноа, как в его детстве, и она закрывала глаза и вспоминала его сладкий травяной запах и его усердие. Это были поразительно счастливые мгновения. И они продолжали жить, пока жила она.

Она взяла такси от железнодорожного вокзала до кладбища, затем прошла к ухоженной могиле Исэка. Сондже нравилось протирать от пыли мраморную надгробную плиту, прежде чем поговорить с мужем. Она опустилась на колени, провела по каменному квадрату полотенцем, которое принесла для этой цели. Имя Исэка было вырезано на японском и корейском языках. 1907–1944. Белый мрамор сиял в лучах солнца и был почти горячим на ощупь.

— Дорогой, — сказала она, — Мосасу здоров. На прошлой неделе он позвонил мне, потому что Соломон потерял работу в этом иностранном банке, и теперь мальчик хочет работать с отцом. Представляешь? Интересно, что бы ты на это сказал?

Тишина поощряла ее.

— Интересно, как ты… — она осеклась, увидев Учида-сан, смотрителя кладбища.

Сонджа сидела на земле в черном шерстяном брючном костюме, рядом лежала дорогая дизайнерская сумка, которую Ецуко подарила ей на семидесятилетие. Смотритель остановился перед ней и поклонился, она ответила и улыбнулась воспитанному молодому человеку. Учида-сан выглядел моложе Мосасу. В свои семьдесят три Сонджа не чувствовала себя очень старой. Интересно, он услышал ее бормотание по-корейски? Учида-сан поднял заступ, еще раз поклонился и ушел.

Сонджа положила обе руки на белый мрамор, как будто так могла коснуться Исэка.

— Хотела бы я услышать от тебя, что с нами будет. Хорошо бы Ноа был сейчас рядом с тобой.

В нескольких рядах от нее Учида-сан очищал камни от сырых листьев. Время от времени он поглядывал на нее, и Сонджа смущалась его вниманием, странно разговаривать с могилой в чьем-то присутствии. Ей хотелось немного задержаться. Желая показать, как она занята, Сонджа открыла свой холщовый мешок, убрала в него грязное полотенце. В нижней части сумки она нашла ключи от дома с брелоком, в который были вставлены миниатюрные фотографии Ноа и Мосасу.

Сонджа почувствовала, как набегают слезы, и не могла сдержаться.

— Боку-сан…

— Да? — Сонджа с удивлением посмотрела на смотрителя.

— Могу я предложить вам чай? У меня есть термос чая в коттедже. Он не самый лучший, но горячий.

— Нет-нет, спасибо. Все время вы видите, как люди плачут, — сказала она на ломаном японском.

— Нет, на самом деле очень мало людей приходит сюда, но ваша семья регулярно. У вас есть два сына и внук, Соломон. Мосасу-сама приходит каждый месяц или два. Я не видел Ноа-сама уже одиннадцать лет, но прежде он приходил в последний четверг каждого месяца. По нему часы можно проверять было. Как Ноа-сама? Он был очень добрым человеком.

— Ноа приходил сюда? Приходил до 1978 года?

— Да.

— С 1963 по 1978 год? — Она назвала годы, когда он жил в Нагано, и указала на фотографию Ноа на брелке. — Вот он?

Смотритель уверенно кивнул, затем поднял глаза в небо, как будто пытался прочитать там некий календарь.

— Да-да, хай. Он приходил в те годы и раньше. Ноа-сама сказал мне ходить в школу и даже предлагать заплатить за меня, если захочу.

— В самом деле?

— Да, но я сказал ему, что у меня пустая тыква вместо головы и что бессмысленно отправлять меня в школу. Кроме того, мне здесь нравится. Тихо. Все, кто приходит в гости, очень добры. Он попросил меня никогда не упоминать про его визиты, но я не видел его больше десяти лет, и мне было интересно, вдруг он уехал в Англию. Он велел мне читать хорошие книги и принес мне переводы великого британского автора Чарльза Диккенса.

— Ноа, мой сын, мертв.

Смотритель приоткрыл рот и охнул.

— Мне очень грустно это слышать, Боку-сан. Очень грустно. — Учида-сан выглядел несчастным. — Я надеялся сказать ему, что после того, как я закончил все книги, которые он принес мне, я купил больше своих. Я прочитал все книги мистера Диккенса в переводах, но мой любимый роман — первый, который он дал мне, «Дэвид Копперфилд». Я восхищаюсь Дэвидом.

— Ноа любил читать. Очень любил.

— Вы читали мистера Диккенса?

— Я не умею, — сказала она. — Не научилась читать.

— Как возможно? Если вы мать Ноа, вы тоже очень умны. Вы можете пойти в вечернюю школу для взрослых. Так говорил мне Ноа-сама.

Сонджа улыбнулась смотрителю, который надеялся отправить старуху в школу. Она вспомнила, как Ноа уговаривал Мосасу продолжать обучение. Учида-сан глубоко поклонился, затем извинился и вернулся к работе. Когда он скрылся из виду, Сонджа выкопала руками ямку у основания надгробного камня около фута глубиной и положила туда кольцо от брелока с фотографией Ноа. Она засыпала ямку землей, а затем насколько возможно очистила руки носовым платком, но грязь осталась под ногтями. Сонджа подняла сумку. Кёнхи, должно быть, уже ждет ее дома.

## БЛАГОДАРНОСТИ

Эта идея появилась у меня в 1989 году.

Я была младшей в колледже, и я не знала, что буду делать после выпуска. Вместо того чтобы размышлять о своем будущем, я искала отвлечения. Однажды днем я посетила встречу, которая тогда называлась магическим чаем. Это была серия гостевых лекций в Йеле. Раньше я никогда на таких не бывала. Американский миссионер из Японии рассказывал о «дзаиничи», как японцы зачастую называют корейцев, которые были либо мигрантами колониальной эпохи, либо их потомками. Это означает «иностранный житель, пребывающий в Японии», что не имеет никакого смысла, ведь речь идет зачастую о третьем, четвертом и пятом поколении. Есть много этнических корейцев, которые теперь являются гражданами Японии, хотя этот вариант натурализации не является простым. Многие вступали в брак с японцами или имеют смешанное происхождение. К сожалению, существует долгая история правовой и социальной дискриминации в отношении корейцев в Японии, а также тех, кто имеет частичное корейское происхождение. Есть и те, кто скрывает корейское наследие, хотя их этническую принадлежность можно проследить по документам, удостоверяющим личность, и по другим бумагам.

Миссионер рассказал об этой истории, а потом привел пример школьника, над которым издевались из-за его корейского происхождения. Мальчик прыгнул с крыши и погиб. Я этого не могла забыть. Я окончила колледж в 1990 году со степенью бакалавра по истории. В течение двух лет я работала в юридической школе. Я решила написать о корейцах в Японии еще в 1996 году. Я сочинила много историй, создавала новые и новые черновики, которые никогда не публиковались. Постепенно я впадала в уныние. Затем в 2002 году «Миссури Ревью» опубликовал рассказ «Родина», в котором шла речь о японском мальчике корейского происхождения, который сдает отпечатки пальцев и получает удостоверение личности в свой день рождения. За этот текст мне вручили премию Педена.

Кроме того, я представила беллетризованный рассказ об истории, услышанной в колледже, и получила стипендию Нью-Йоркского фонда искусств. Эти деньги я использовала для писательских классов и оплаты няни. Это было успехом. Стипендия укрепила мою веру в то, что история корейцев в Японии должна быть рассказана.

Однако я чувствовала нехватку знаний и навыков. Я проделала огромное количество исследований и написала проект романа о корейско-японской общине. Но все это было не то. В 2007 году мой муж получил предложение о работе в Токио, и мы переехали туда в августе. Там я получила возможность опросить десятки корейцев и узнала, что я неправильно поняла их историю. Возможно, исторически они были жертвами, но при личной встрече они оказались не такими простыми, как я ожидала. Меня поразила широта и сложность людей, которых я встречала в Японии, так что я отложила старый проект и начала писать книгу заново в 2008 году, и я продолжала писать ее и переписывать вплоть до публикации.

Эта история была со мной почти тридцать лет. И потому мне нужно поблагодарить очень многих людей. Шпеер Морган и Эвелин Сомерс из «Миссури Ревью» первыми поверили в эту историю. Нью-Йоркский фонд искусств дал мне стипендию, когда я собиралась сдаться. Спасибо вам.

Когда я жила в Токио, многие соглашались дать мне интервью по поводу положения корейцев в Японии, особенностей жизни экспатов, международных финансов, якудза, истории местных христиан, работы полицейских, иммиграции, покера, Осаки, сделок с недвижимостью в Токио, связей с Уолл-стрит, кулинарии и, конечно, патинко. Если не было возможности встретиться лично, мы говорили по телефону, кто-то отвечал на мои вопросы по электронной почте. Я в долгу пред многими: это Сьюзан Менадью Чун, Енмун Чун, Джи Су Чун, Хэн-Джа Чун, Кан-джа Чун, преподобный Ион Вон Сон, Скотт Кэллон, Эмма Фуджибаяси, Стефани и Грег Гюйетт, Мэри Хауэт, Дэнни Хегглин, Джен Хидемори, Тим Хорняк, Линда Ри Ким, Мийон Гу Ким, Александр Кинмонт, Тэми Мацунага, Наоки Миямото, Рика Накаджима, Сухи Пак, Альберто Тамура, Питер Таскер, Джейн и Кевин Квин, Хиян Ян, Пол Ян, Саймон Йоо и Чонгран Юн.

Я должна отметить, что эта книга не могла быть написана без значительной научной поддержки следующих авторов: это Дэвид Чэпмен, Хэн-джа Чун, Харуко Тайя Кук, Теодор Ф. Кук, Эрин Чун, Джордж Де Вос, Ясунори Фукуока, Хэйон Хан, Хильди Кан, Сонджун Кан, Сара Сахэ Кашани, Джеки Дж. Ким, Чансу Ли, Су Ким Ли, Джон Ли, Ричард Ллойд Пэрри, Сэмюэль Пэрри, Соня Риан, Тесса Моррис-Судзуки, Стивен Мерфи-Сигематсу, Мэри Кимото Томита. И хотя я всецело полагалась на их советы, любые ошибки остаются на моей совести.

Я хотела бы поблагодарить своих друзей и семью в Японии, Южной Корее и Соединенных Штатах за любовь, веру и доброту. Без них было бы невозможно писать, редактировать и переписывать книгу. Это преподобный Гарри Адамс, Линн Аренс, Гарольд Аугенбраум, Карен Григсби Бейтс, Дионн Беннет, Стефана Боттом, Роберт Бойнтон, Кити Берк, Дженел Андерберг Кэллон, Скотт Кэллон, Лорин Сиранд, Кен Чен, Андреа Кинг Кольер, Джей Косгроув, Элизабет Катрелл, Джуно Диас, Чарльз Дюффи, Дэвид Л. Инг, Шелли Фишер Фишкин, Роксанна Фрэзер, Элизабет Джиллиз, Розита Грэндисон, Луис Перельсон Гросс, Сьюзан Гуэрреро, Грег и Стефани Гюйетт, Шинхи Хан, Мэри Фиш Хардин, преподобный Мэтью Хардин, Робин Маранте Хениг, Дэва Хирш, Дэвид Генри Хван, Миоко Иида, Мэтью Якобсон, Маса и Мичан Кабаяма, Генри Келлерман, Робин Ф. Келли, Клара Ким, Лесли Ким, Эрика Кингетсу, Алекс и Рейко Кинмонт, Джин Ханфф Корелитц, Кейт Крейдер, Лорин Канклер Тан, преподобная Кейт Латимер, Венди Лэм, Хали Ли, Кони Мазелла, Кристофер У. Мэнсфилд, Кэти Матсуи, Джеспер Колл, Нэнси Миллер, Джеральдин Мориба Мидоус, Тони и Сьюзан О’Коннор, Боб Уиметт, Аша Пай-Сети, Кенсо Пэк, Джефф Пайн, Клифф и Дженнифер Пак, Суни Пак, Тим Пайпер, Салли Гиффорд Пайпер, Шэрон Померантц, Гвен Робинсон, Кэтрин Солсбери, Джанет Уотсон Сэнджер, Линда Робертс Синг, Тай С. Терри, Генри Трикс, Эрика Вагнер, Эбигейл Уолч, Наоко Вада, Линдси Уипп, Кэми Уикофф, Нейл и Донна Уилкокс и Ханья Янагихара.

Мои первые читатели Дионн Беннет, Бенедикт Косгроув, Элизабет Катрелл, Джуно Диас, Кристофер Даффи, Том Дженкс, Миюн Дж. Ли, Сан Дж. Ли и Эрика Вагнер подарили мне свое бесценное время, поделились наблюдениями и придали необходимой отваги. Спасибо вам.

В 2006 году я встретилась с агентом Сьюзан Глюк и остаюсь глубоко благодарна за ее дружбу, мудрость и доброту. Я хочу поблагодарить Элизабет Шейнкман, Катрин Саммерхэйес, Раффаэллу Де Анджелис и Алисию Гордон за их блистательную работу и щедрую веру в меня. Я также благодарна Клио Серафим за ее вдумчивую помощь.

Заявляю о своей глубочайшей признательности моему замечательному редактору Деб Фаттер, чей острый глаз, потрясающий ум и бесконечное внимание сформировали эту книгу. Спасибо тебе, Деб. Мой блистательный издатель Джеми Рааб поддерживал мою работу с самого начала, и я благодарна за то, что могу назвать Джеми своим другом. Я хочу выразить признательность очень талантливым сотрудникам издательства «Гранд Сентрал» и «Хашетт Бук Групп»: это Мэтью Бэлласт, Элизабет Каланек, Брайан МакКлендон, Мари Окуда, Майкл Питч, Джоржан Рубинстайн, Карен Торрес и Энн Твоуми. Спасибо вам, Крис Мерфи, Дейв Эпстейн, Джуди Де-Берри, Роджер Саджинарио, Лорин Рой, Том Мак-Интайр и отличные специалисты по продажам из HBG. Также огромная благодарность фантастическому специалисту по авторским правам Рику Болу. Множество благодарностей чудесному Энди Доддсу, чья страсть и совершенство вдохновляли меня. Я благодарю исключительную Лорин Джеранд.

Мама, папа, Миюн и Сан: спасибо вам за вашу любовь. Кристофер и Сэм: вы наполняете мою жизнь чудесами и красотой. Спасибо вам за то, что вы — моя семья.

> Мин Чжин Ли

# Примечания

1

Мукденский (Маньчжурский) инцидент. 18 сентября 1931 года японская армия вторглась в Маньчжурию. 24 октября Совет Лиги Наций вынес на голосование резолюцию с предложением Японии в трехнедельный срок вывести войска из Маньчжурии. Япония проголосовала против, резолюция не была принята. 7 января 1932 года японские войска заняли Шаньхайгуань, вышли к восточному краю Великой китайской стены и овладели главными воротами, ведущими из Маньчжурии в собственно Китай. 1 марта было провозглашено Маньчжоу-го — независимое государство на территории Маньчжурии во главе с бывшим императором Китая Пу И.

2 октября 1932 года на заседании Генеральной ассамблеи Лиги Наций оглашен отчет Литтона, описывающий причины и последствия Маньчжурского инцидента;

февраль 1933 года — японская делегация покидает заседания Лиги Наций;

27 марта 1933 года — Япония официально выходит из Лиги Наций. (Здесь и далее — прим. ред.).

2

Аджумони (кор.) — доброжелательное, подчеркнуто родственное обращение к старшей женщине, более теплое и близкое, чем нейтральное или даже презрительное «аджума» (аналог на русском — тетка, гражданка), но при этом не задающее четко определенную роль, как «омони» (мама).

3

Ханбок — традиционная корейская одежда, мужская и женская, она может быть праздничной и рабочей, летней и утепленной зимней.

4

Янбаны (кор.), или янъбан (два деления, два подразделения) — понятие, первоначально обозначавшее в средневековой Корее две категории дворянства (служилых людей) — гражданских (мунбан) и военных (мубан) чиновников.

С XII столетия янбаны стали высшим сословием, и принадлежность к нему передавалась наследственно, вне зависимости от занимаемых в данный момент должностей. Не облагались феодальными пошлинами и повинностями. В связи с этим ряды так называемых «провинциальных янбанов» постоянно пополнялись зажиточными крестьянами и купцами, которые платили деньги за право причислить себя к этому сословию.

В современной исторической литературе термин «янбан» употребляется для обозначения господствующих слоев в феодальной Корее и представляет собой синоним слов «феодал» или «помещик».

5

Хирохито — 124-й император Японии (25 декабря 1926 года — 7 января 1989 года). Принято считать, что в период подготовки к войнам — с Китаем (1937–1941) и Тихоокеанской войн (1941–1945) — и в ходе самих конфликтов оставался по большей части фигурой символической, призванной объединять и вдохновлять нацию. Конкретные планы по захвату территорий других государств разрабатывались министрами и военными, а Хирохито их лишь молчаливо утверждал.

6

Оппа (кор.) — старший брат для младшей сестры. Доброжелательное обращение женщины к близкому старшему мужчине, не обязательно родственнику, но обязательно близкому другу или любовнику. Мужчина обращается к старшему другу или брату «хён», а к любовнику — тоже «оппа».

7

Удон — лапша, которую производят из пшеничной муки, воды и соли. В продукт не добавляют ни жиров, ни яиц. Классическая лапша имеет ширину 4–6 мм. В летние месяцы удон принято подавать холодным с большим количеством прохладного соуса. Зимой лапша является составной частью многих согревающих блюд, например традиционного горячего японского бульона-даси.

8

Сибас (от англ. sea bass) — вид лучеперых рыб семейства мороновых. Вырастает до метра в длину и весом до тринадцати килограммов. Практически диетическое мясо сибаса, отличающееся отличными вкусовыми качествами, сделало эту рыбу желанным уловом для многих рыбаков.

9

Кимчи, или кимчхй (кор.) — блюдо корейской кухни, представляющее собой остро приправленные квашеные овощи, в первую очередь пекинскую капусту. В общем случае это приправленные красным перцем, зелёным луком и луковым соком, чесноком и имбирем квашеные кочаны или листья пекинской капусты, иногда с ломтиками редьки, однако иногда вместо них используются листья кольраби, редиса, лобы, а также огурцы, баклажаны и прочие овощи.

10

Сумимасен дэсу (кор.) — прошу вас меня простить (сумамисен — прошу прощения, дэсу — личностное обращение к собеседнику).

11

Солонтан (кор.) — дешевый корейский суп, наваристый и питательный. Варится на костном бульоне. Основные варианты: неострый солонтан (соль по вкусу, мясо, дайкон, зеленый лук, черный перец, чеснок) и острый (всё, как в предыдущем случае, но вместо соли используется соевый соус, добавляют также хлопья красного перца и кунжутное масло). В обоих случаях в тарелку кладут рис или стеклянную лапшу. И в дополнение на закуску подают кимчи.

12

Кандзи (буквально — «ханьские буквы») — китайские иероглифы для записи японских слов и цифр. Используются в современной японской письменности наряду с хираганой (основной слоговой азбукой), катаканой (второй частью слоговой азбуки, используемой преимущественно для записи слов неяпонского происхождения), арабскими цифрами и ромадзи (латинским алфавитом).

13

Кочхуджан (кор.) — традиционная корейская соевая паста с клейким рисом и ферментированными бобами, заправленная красным перцем в высокой концентрации. Количество перца таково, что соевая паста обычно имеет темно-красный цвет. Традиционно кочхуджан на протяжении лет сбраживается в больших горшках на улице. Богата белками, жирами, витаминами В, С и каротином.

14

Твенджан (кор.) — острая приправа из разваренных и мелко размолотых соевых бобов. Готовится, как правило, из жмыха сои. Имеет специфический резкий запах. Название буквально переводится как «твердая паста».

15

Бэнто́ (кор.) — японский термин для однопорционной упакованной еды. Традиционно бэнто включает в себя рис, рыбу или мясо и один или несколько видов нарезанных сырых или маринованных овощей в одной коробке с крышкой.

16

Банчан (кор.) — также панчхан, панчан, банчан — общее название различных закусок и салатов в Корее, которые подаются как аккомпанемент к основному блюду и рису, в небольших мелких тарелках.

17

Гальби, или кальби (кор.) — корейское блюдо, которое готовят на гриле из говяжьих ребер. «Кальби» означает «ребра», для точного указания на блюдо, в отличие от сырых костей, используется название «кальби куи» (доел, ребра на гриле).

18

Мисо-суп — классическое японское блюдо. Его можно есть на завтрак, на обед или даже вместо обеда. Основными ингредиентами супа являются кацо — полосатый тунец, комбу — морские водоросли, и мисо — густая паста, полученная путем брожения риса, пшеницы или бобовых, смешанных с добавлением морской соли и грибка кодзи-кин. В результате получается густая масса однородной консистенции.

19

Стратегические бомбардировки Японии проводились ВВС США с 1942 по 1945 год. В течение последних 7 месяцев кампании упор был сделан на бомбардировки зажигательными бомбами, что привело к значительным разрушениям 67 японских городов и гибели около 500000 японцев и сделало около 5 миллионов человек бездомными. Пожары вышли из-под контроля, нагревая воду в каналах до кипения и вызывая самопроизвольное самовозгорание целых кварталов. Для императора Хирохито это послужило толчком к личному участию в мирном процессе, завершившемся капитуляцией Японии пятью месяцами позже.

20

Ключевым фактором для проведения бомбежек Японии было создание американцами тяжелого бомбардировщика В-29, дальность действия которого составляла 2400 километров; почти 90 % тоннажа бомб, сброшенных на Японию, пришлось на этот тип бомбардировщика (147000 тонн).

21

Дэсу (яп.) — отглагольная связка в японском языке, используется для определения вежливого окончания повествовательного предложения. Часто используется детьми и иностранцами, которые не способны в полной мере обозначить окончание предложения интонацией.

22

Улун — чай, произведенный из сочных зрелых листьев, собранных со взрослых кустов. Отличается глубоким и насыщенным вкусом.

23

Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (6 и 9 августа 1945 года, соответственно) — единственные в истории человечества два примера боевого применения ядерного оружия. Осуществлены Вооруженными силами США на завершающем этапе Второй мировой войны (официально объявленная цель — ускорить капитуляцию Японии).

24

Соджу (кор.) — традиционный корейский алкогольный напиток. Объемная доля спирта может составлять от 18 % до 45 % (наиболее популярный вариант 20 %). Изготавливается в основном из сладкого картофеля или зерна. Представляет собой прозрачную жидкость с характерным запахом спирта, сладковатую на вкус. В Корее является основным алкогольным напитком и возведена в ранг одной из местных достопримечательностей. В Южной Корее существует музей соджу.

25

Татами — маты, которыми в Японии застилают полы домов традиционного типа или хотя бы одну комнату в обычной квартире. В них же измеряют площадь жилых помещений. Татами раскладывают определенным образом. Так, в жилых комнатах они не могут образовывать правильную решетку или соприкасаться углами. Такое расположение используется во время похорон или в монастырях и называется праздничным.

26

Патинко (яп.) — игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом, необычайно популярен в Японии. Игрок покупает некоторое количество (обычно сотни или даже тысячи) маленьких металлических шариков, засыпает их сверху в прибор, после чего может регулировать предназначенным для этого рычагом скорость выстреливания шариков на игровое поле. Поток шариков сыпется вниз сквозь лабиринт штырей, каналов и заслонок. Большая часть шариков пропадает впустую, однако один из них всегда попадает в специальное отверстие, что приводит к тому, что; а) выдается определенное количество новых шариков; б) лабиринт перестраивается на короткое время таким образом, что вероятность выигрыша возрастает; в) запускается механизм, установленный в центре игры и напоминающий игровой автомат, который выбрасывает различающийся от раза к разу выигрыш в виде новой порции шариков.

27

Якинику (яп.) — термин японской кухни, означающий жареные на гриле блюда, дословно переводится как «жареное мясо». В ресторане, специализирующемся на якинику, гостям обычно подаются сырые ингредиенты, которые гости самостоятельно готовят на специальном гриле, встроенном в стол, по несколько кусочков за раз. Затем ингредиенты обмакивают в соус-тарэ (состоит из японского соевого соуса, смешанного с саке, мирином, сахаром, чесноком, фруктовым соком и кунжутом) и едят.

28

Тайяки (яп.) — японское печенье в форме рыбки. Наиболее популярная начинка — джем анко из бобов адзуки. Также встречаются тайяки с окономияки (японское блюдо из разряда «фастфуда», жареная лепешка из смеси разнообразных ингредиентов, смазанная специальным соусом и посыпанная очень тонко нарезанным сушеным тунцом), с гёдза (японское название китайских жареных пельменей цзяоцзы) или с колбасой.

29

Якитори (яп., букв, «жареная птица») — японское блюдо из кусочков курицы, поджаренных над углями на бамбуковых шампурах.

30

Анагноризис — «узнавание». Термин, которым оперирует в своей «Поэтике» древнегреческий философ Аристотель. По смыслу — отсроченный, но неизбежный момент истины.

31

Корейский мисо-суп (твенджан чиго) схож с японским, но гораздо гуще. Готовится на соевой пасте твенджан с добавлением острых перцовой и чесночной паст. Соевая или бобовая паста твенджан вместе с перцовой пастой кочхуджан является базой для всей корейской кухни.

32

Конбини — сеть магазинов быстрого самообслуживания в Японии и Корее. Скорее всего, тут имеются в виду традиционные корейские сладости, изготавливаемые специально для этих магазинов.